Алтея (Молоток)

Нежка обняла меня со спины за шею и поцеловала в затылок. — Ты засиделся. А завтра в лабораторию. Пойдем спать… Ее теплое дыхание побежало по моему уху. Волосы на руках со странным, электризующим чувством под кожей приподнялись. Стало хорошо и беспокойно разом. Умеет же она… — Одну минуту, — я подтянул поближе толстую тетрадь с выписками. — Сейчас, сведу значения… Нежка вздохнула и нехотя меня отпустила. След ее теплых голых локтей еще горел на моих плечах. — Я тебя жду, — она надула губы и, шлепая тапочками по линолеуму, пошла на кухню. Я достал из-под тетради телефон, который по-школярски прятал от взыскующего взгляда моей любови, и вложил один наушник в ухо. Только один, потому что надо было следить, на кухне ли Нежка и не собралась ли подкрасться со спины и заглянуть через плечо. Я скосился, чтобы увидеть ее атлетичную фигуру в серой растянутой футболке и голубых трусах на фоне кухонной утвари. Она пританцовывала под собственное мелодичное мурчание и полоскала тарелки. Успокоенный шумом воды из крана, я обернулся к телефону. Еще один раз. Один последний раз. Только первые кадры… На единственном видео, оставшемся от Шиполовского (по названию улицы с «нехорошей» квартирой») процесса, запечатлена молодая девушка в бежевом медицинском костюме. Обычная девушка, хорошо сложенная. Только в глаза сначала бросалась не фигура, а сплошная мешанина бинтов, подпорок и эластичных полосок с металлическими скобами выше плеч. Странная конструкция, закрывавшая больше семидесяти процентов некогда хорошенького лица, удерживала череп девушки от стремительного и неминуемого развала. Ее бойфренд, некий Виктор Сажов, раздробил несчастной голову ремонтным молотком. Нанес, между прочим, травмы, несовместимые с жизнью. Боек, который опускался (по заключению судмедэксперта от пятнадцати до семнадцати раз), буквально в кашу сбил содержимое расколотой черепной коробки. На фотографиях с места преступления были видны ошметки плоти на побуревшей расплывчатым пятном кровати, вылезшие от ударов пружины и свалявшийся в комья синтепон. Впрочем, по порядку. Чтобы вообще осознать все произошедшее, надо было идти по порядку. С самого начала. Только начала не было. — Я не помню, — девушка на видео эмоционально ломает сцепленные в замок пальцы. — Я не помню, что было сначала… — Вы умерли и были похоронены на Громовском кладбище три года назад. — Голос за кадром восторженный и подскакивающий. Это моя Нежка дорвалась до лакомого скандального кусочка. Она у меня журналистка. Видео было снято уже после того, как девушкой с проломленной головой заинтересовались органы и её перевезли в нашу академию. Я под большим секретом выдал Нежке пропуск на это посещение, да еще с камерой. Потом мы чуть не расстались, когда я запретил выкладывать видео в сеть. Мне бы такая публикация стоила работы. Нежка тем временем могла впечатлить зрителей и одним текстом с парой живописных фото. — В автомобильной катастрофе. Вашу смерть зафиксировали. И… ну… Тут Нежка заминается. Ее не видно на видео, но голос отчетливо звучит по ту сторону телефона, с которого она снимает Алтею. — Это не могло быть ошибкой, — моя девочка собирается с духом и забывает о банальном чувстве такта в погоне за новой сенсацией. — Вы попали в аварию, некоторые части были отделены от тела. Травмы, несовместимые с жизнью, понимаете. Однако по итогам недавней эксгумации выяснили… — Да, — девушка коротко вздохнула сквозь бинты. — Он, наверное, меня достал оттуда… И сшил. У меня все тело было в ужасных швах, когда я пришла в себя. — Скажите, Тея… Я же могу вас звать Тея? — Нет. Мне больно это слышать. Так звал меня он. Я Алтея. Я быстро выключил телефон и обернулся. Вода все еще шумела, падая на посуду, но Нежка стояла буквально в паре шагов от меня и растерянно улыбалась. — Счетчик набежит, — сказал я, глядя на Нежку. — Ты воду забыла. — Точно. Я на минутку, — она суетливо обернулась и бросилась выключать кран. Я вышел из облачного хранилища, где по случайности осталось удаленное отовсюду видео с «шиполовского» процесса, и поставил телефон на зарядку. Выпуская его из рук, случайно коснулся экрана. Он вспыхнул и взыскующе потребовал от меня ввести пароль. Раньше у меня стоял простенький пин. Теперь же… Впрочем, точно говорить не буду. Скажем так, нынешний пароль стал длиннее. Нежка вернулась и шмыгнула под одеяло. Не торопясь ложиться следом, я рассматривал ее с высоты своего роста. Она была красивой, очень красивой. Мы жили вместе уже полтора года, а я все не мог поверить, что умница, красавица и комсомолка (на самом деле неправда, она родилась уже после развала) действительно выбрала меня. Иногда, в моменты ссор, я допускал крамольную мысль, что ей от меня нужен только статус лаборанта закрытого исследовательского центра при РАН, но потом дразнил самого себя. За все полтора года я принес ей в зубах новости две-три, и всего пару раз пускал в сам центр на интервью с Алтеей. Роман с политиком или аналитиком принес бы ей больше пользы. Да и думать так о принципиальной до зубного скрежета Нежке было верхом идиотизма. — Иди ко мне, — улыбнулась с подушки Нежка. — Я соскучилась… Поставив колено на кровать, я наклонился к ней. — Нежка… Она обняла меня за шею. — Нежка, ты зачем все удалила по Шиполовскому? Она торопливо зацеловывала все мое лицо, особенно крепко — губы, так что не получалось толком выговорить вопрос. — Да ну, — она все же пересилила меня и опрокинула на себя. — Ты мне все на свете запретил, а толку публиковаться без материалов? Я хотел спросить что-то еще, но умные мысли позорно капитулировали от жара ее изогнувшегося навстречу мне тела. — И ты больше не злишься? — Дурачок… В общем, мы так и не договорили. *** Нежка спала на моем плече, а я пребывал в мрачных раздумьях без всякой надежды на спокойный отход ко сну. Тяжесть удравших от горячего желания мыслей теперь сосредоточилась где-то во лбу, превратилась в тяжелую ноющую боль и замкнулась в кольцо уробороса. У того видео было продолжение, и длинное. Нежка еще три раза приходила к Алтее и каждый раз записывала на камеру историю, от которой мурашки ползли по загривку. Странно было наблюдать за дерганым, кривым движением челюстей в бинтах, которые производили ясный и чиствый звук. Чем дольше я об этом думал, тем замкнутее, цикличнее становилась эта история. Тем сильнее я беспокоился. Ведь было еще кое-что, кое-что очень важное… Но по порядку. Рассказ не должен принимать форму хаотично скачущей мысли. Я столько раз пересматривал эти видео, что память легко восстанавливала монолог Алтеи, до каждого слова, выражения лица, подобранной формулировки. Мне кажется, будь я филологом или лингвистом, мог бы написать не один научный труд по ее рассказам. Она казалась мне искренней, наверняка казалась такой и другим. В конце концов, у нее был проломлен череп. Ее раны были старше, чем у ее бойфренда. В чем она могла лгать? И все же… Я прокручивал ее речь раз за разом, раз за разом, пока она не обессмысливалась и не оставалась голая истина. Девушка с проломленной головой рассказывала о том, как ее убили. *** Алтея говорит, собирая и распуская пальцами ткань больничных штанов на своих коленях. Эти движения методичны и торопливы, они сбивают с восприятия ее слов, перетягивают на себя внимание. — Это началось, когда он щелкнул замком и вошел в комнату. Я сделала вид, что все еще сплю. Комната была оранжевой в темно-синюю полоску, потом я поняла, что это тень от решетки на окне, но тогда мне показалось, что я в аквариуме. Я лежала на спине, раскинув руки, и наблюдала за ним сквозь ресницы. Сжимая молоток, он подошел к самой кровати. Мне стало страшно, очень страшно. Я тогда еще не понимала, что можно сделать с этим молотком, но уже боялась. Вик стоял и не двигался, а я лежала и подглядывала за ним, притворяясь спящей. Ждала. — Зачем вам было притворяться? — Нежка делает несколько шагов вперед и берет лицо Алтеи — его остатки — крупным планом. — Мне было очень страшно, — один оставшийся целым глаз щурится и часто моргает, опахала ресниц скрывают и раскрывают болотного цвета радужку. При ясном свете она будет казаться голубой, но в палате довольно тускло. — Но я все равно заметила, что он смотрит на меня… нежно? Болезненно и нежно, да. Я потом прочитала «Солярис». Там Крис точно так же смотрел на свою Хари, ну, на ее фантом. Мне хотелось подольше ощущать этот взгляд. Он смотрел на меня десяток секунд, потом быстро присел на корточки, выпрямился уже без молотка и снова сел, но теперь на край кровати. Он протянул руку и погладил меня по бедру. — Тея… — он позвал так ласково, что я сразу же поняла: любит. — Тея, родная, проснись… Пожалуйста, проснись… Я же больше не выдержу… Я открыла глаза и улыбнулась ему. Я не была Теей, то есть не помнила себя Теей, но я помнила про молоток. Мне очень, очень сильно не нравился этот молоток. Я не помнила ничегошеньки. Я… Наверное, я вовсе никакая не Тея, если я совсем, совсем ничего не помню? Он говорил, что я… что я… Ох, как и сказать такое… *** Там, на видео, рассказчица должна была улыбнуться растерянно и несчастно. Но изуродованное лицо выдало мясисто-розовую улыбку обнаженных десен. Я видел фотокарточки Алтеи Владимировны Шумейко, миловидной блондинки в клетчатом офисном костюме. Фотография была печально, невозвратимо старой — целых пять лет назад ее снимали для корпоративного альбома. От былой миловидности экс-бойфренд не оставил и следа. Я осторожно достал плечо из-под щеки Нежки, наклонился, прижался поцелуем к ее виску. Я чувствовал тихий и ровный пульс крови. Мне хотелось вслушиваться в него бесконечно. Я подумал: он ведь любил ее. Этот Виктор Сажов любил Алтею. Наверное, не меньше, а то и больше, чем я люблю Нежку. И он сделал с ней это. Я выпрямился и посмотрел в лицо своей любови. Интересно, а она сейчас спит? Или тоже… притворяется? Как Алтея? От сравнения моей Нежки с феноменально живучей Алтеей, мертвой и возвращенной, потом забитой до смерти, но все же выжившей, я поежился. Это было плохое сравнение. Я взял подзарядившийся за это время телефон, сел лицом к кровати, чтобы видеть Нежку, достал наушники и открыл видео. От въевшейся в подкорку картинки зарябило в глазах. Зеленоватый по цвету палаты свет плеснул мне в лицо, запрыгал на пальцах, деля их на две половинки — черную теневую и зеленушную освещенную. Распиленные таким образом пополам, они стали похожи на тонкие резные сочления какого-то гигантского насекомого. Передернувшись, я нажал на полупрозрачный треугольник пуска. *** — Кем он, вы не договорили, вас назвал? — Ах, ну что же вы… Это глупости, зря я вообще начала… Я думаю, у меня просто амнезия. — И все же, скажите? Может быть, это объяснит, почему он на вас напал? Иначе никак не складывается. Неужели только амнезии хватит, чтобы возненавидеть любимого человека? — Н-ну… ну хорошо. Он выдумал, будто я… как бы это сказать… будто он меня вытащил откуда-то, а я совсем не человек… — У него дома были обнаружены оккультные книги и разные, ммм, ритуальные предметы. Жуть, если честно. Вы имеете в виду, он испугался, что воскресил кого-то не того? — Ну да… — Другого человека? И только поэтому он хотел убить вас? — Нет! — Алтея тихонько вскрикивает и тут же поднимает изящные пальцы с подпиленными ноготками к изуродованной голове, к перекошенному рту. — Нет, он выдумал, будто я какое-то чудовище с того света, демон, что ли, который пробрался через лазейку в тело Алтеи. Но это же глупости, какой я демон… разве я похожа? — На мой взгляд? — Ну да… — Нисколько. Но давайте продолжим. — Да, давайте… — Я встревожила вас этим разговором? Вам неприятно? Хотите на сегодня закончить? — Нет… Нет, иначе я собьюсь и не закончу вовсе… В общем, да, в этом и дело. Он решил, что я демон, и поэтому поставил на окна решетки, а на дверь в комнату — укрепленный замок. Он конвоировал меня только до душа и обратно, давал одну пластиковую посуду, детскую. Он запрещал мне смеяться и улыбаться, потому что я делала это «неестественно». Ненавидел меня, понимаете? Потому что, ну… я не Тея. Не его Алтея. — Боже… Мне жаль. — …И еще я думаю, что он решил, что я демон, уже потом. Когда понял, что я ничего не помню и вообще веду себя как младенец. Я даже столовыми приборами, пластиковыми, училась пользоваться как впервые. Но это же нормально, когда руки плохо тебя слушаются, если пришиты к тебе грубыми швами… Я вас напугала? Простите! — Нет-нет, все отлично. Продолжайте, пожалуйста. — Сначала я не понимала, что делаю не так и в чем виновата. Но потом… В общем… Так вышло, что он оставил мне телефон. Без симки, но подключенный к вай-фаю. Он… мне кажется, он не знал, что там сохранился профиль Алтеи… Мой профиль. С их переписками. Нашими. И не только. Я не рассказала ему об этом. — Почему? — Вы шутите? Он уже тогда делал пугающие вещи. — Какие пугающие вещи? — М… Мне сложно об этом говорить. Давайте я подготовлюсь к следующему разу? Но, в общем, я уже понимала, что он хочет меня убить, потому что я не та Тея, которую он хочет. И я решила притвориться ей. Прочитать все-все, что они друг другу писали, выучиться и… ну, сделать так, чтобы он больше не хотел мне зла. Чтобы он меня тоже любил. — Тоже? Вы его любили? — Конечно… *** — Чего не спишь? — Нежка приподнялась на локте, щуря глаза. — Не спится, — я криво улыбнулся над телефоном. — Посидеть с тобой? — она села, одеяло упало с голой груди и сбилось на бедрах. — Можем посмотреть фильм или… — Нет, — вышло жестче, чем мне хотелось бы, но по-другому я сейчас не мог. Малейшая слабина — и пойду к ней. Это просто провокационно. — Спи, Нежка. Я покурю и вернусь. Она коротко вздохнула. Я напрягся. Характер у Нежки был взрывной, на грани истерического. Она с наслаждением била посуду, поднимала голос до ультразвука, цеплялась к словам и умела читать интонацию у печатного текста сообщений. Мы столько раз кидались друг в друга фразами «ну и вали отсюда!», «да пошла ты!» и «расстаемся!» просто из-за того, что Нежке моя интонация показалась недостаточно любящей и на этой почве разгорелся скандал, что сейчас я мысленно приготовился к очередной выволочке. Нежка легла обратно. — Хорошо. Если что, буди меня. *** — Вы обещали рассказать о «пугающих вещах». Почему вы решили, что он хочет вас убить? — Он меня ненавидел, — светлые волосы высыпались из-под бинтов на прекрасный мерцающий глаз. — Я все делала не так. Понимаете? — Не совсем. Объясните? — Ну… Хорошо. Однажды я сидела за компьютером… — У вас был доступ к компьютеру? — Это плохо? — Что? Я просто спросила. В конце концов, он не боялся, что вы обратитесь за помощью? — Не знаю… У меня голова была совсем пустая, я даже не подумала об этом. Да и как может обратиться за помощью мертвец? Условный, имею в виду. Юридический. — Логично. Продолжите? — Да, так вот. Он вошел и услышал, как я смеюсь. Я читала какой-то форум. Он вошел и дернул меня за плечо. Смех будто, ну, от этого рывка перевернулся, встал поперек. У него лицо было белое от злости. Он крепко-крепко сжал плечо и сказал мне никогда не смеяться при нем. Вообще этого не делать. — Боже. Он говорил почему? — Тея смеялась по-другому. — Отвратительно, — голос Нежки аж лязгнул. — Наверное. А еще до этого, когда я только проснулась, мне было тяжело разговаривать. Голова совершенно пустая, помните? Приходилось смотреть фильмы, читать форумы, книги, хотя с книгами тяжелее, я их никогда не любила. И я, ну, пыталась проговаривать вслух. Он это тоже ненавидел. Приходилось ждать, когда он уйдет на работу, чтобы не раздражать его. — Он был психопатом? — Извините?.. — Виктор Сажов. — Может быть… Во всяком случае, он был таким старомодным! Она нервно хихикает. — Он боялся что-то хранить на компьютере, мол, всегда может стереться, удалиться, и совсем ничего не понимал в сетях, паролях… Как ребенок. Даже корзину найти не мог! Зато у него была куча книг. Столбиками по всему дому. Башенками. — Что-то еще было? — Да, но я не знаю, следует ли о таком говорить. — Говорите обо всем. Это будет использовано для вашей защиты в суде, когда дело возобновят, — Нежка горячилась, я слышал в ее голосе так знакомые нотки решимости рвать и метать все на пути социально вовлеченной журналистки. — Обещаю, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы общество было на вашей стороне. Мы найдем адвоката. — Я… Как же сказать… Мне ведь тоже не чуждо чувственное, понимаете? А я любила его. Я правда забыла много вещей, но любовь же нельзя забыть, правда? Она сильнее смерти. Я иногда не выдерживала, пыталась к нему приластиться. Когда он работал. Когда провожал меня до душа. По-разному. Но он всегда меня отталкивал. Однажды он сидел за компьютером, я осторожно подошла, села на колени рядом, прижалась виском к его ноге. Он рассеянно, знаете, как кошек, начал гладить меня по голове. Потом опомнился, сжал пальцы на моих волосах и оттолкнул. Я тогда сильно ударилась виском о стол. До крови. *** Я выдохнул ароматный сизый дымок и с отвращением глянул на электронную сигарету в руке. Раньше я, по крайней мере, чистосердечно губил себя и свое здоровье, а вкус табака был горьким и естественно приятным. Теперь запах ванили казался таким же дешевым заменителем, как попытка минимизировать вред от курения электроникой. Это все равно оставалось тем, чем было. Пагубной, лишающей воли привычкой. Нежка после этого интервью вернулась взвинченная и взбешенная несправедливостью во всем мире. Она костерила на чем свет всех мужчин, которые все до одного насильники и садисты, и без стеснения мне это высказывала. Сначала я не понял и начал было перебирать в голове все свои недавние возможные и невозможные косяки, потом сообразил, куда я сегодня Нежку водил, и благоразумно поймал девушку в тесные объятия. Она сразу же выдохнула, обмякла и прижалась ко мне, как теплый котенок. И доверительно пересказала все услышанное, только вот в ходе рассказа распалилась снова, сбросила мои руки с себя и зашагала по комнате вперед и назад, кусая губу. Я, обалделый от перемены настроения моей любови, но где-то в глубине души восхищенный этим жаром, слушал. Слушал, как она обещала привлечь внимание общественности, как грозилась сделать из видео-интервью такую нарезку, которая проймет каждого, как обещала всех их ужаснуть, как собиралась чуть ли не самолично пролоббировать отмену закона о домашнем насилии… Я мрачно сунул вейп в рот и хмыкнул. Под конец этой пылкой тирады я напомнил, что мы договаривались никуда видео не выкладывать. Напомнил, что провожу ее в лабораторию под огромным секретом. Напомнил, в конце концов, что я лишусь работы. Тогда я узнал о себе много нового. Впрочем, Нежка тоже. Нас даже приходила разнимать сердобольная соседка, вот только мы не дрались. Просто Нежка швыряла вещи, а я пару раз ударил по стене кулаком. У Нежки была мечта. А у меня была вся жизнь в моей лаборатории. Я уступать не планировал, а Нежка, в тот момент казавшаяся мне безмозглой истеричкой, тем не менее была от и до порядочным человеком. Без моего разрешения она ничего выкладывать бы не стала. Накричавшись до хрипоты, она стала собирать вещи. Швыряя в спортивную торбу белье, она заплакала. Я не выдержал. Мы как оголтелые извинялись друг перед другом, я обнимал ее, она легонько царапала меня по плечу ноготками и плакала, я обещал добыть ей еще один пропуск, она говорила, что и просто с текстом произведет фурор. Ни о каком отъезде и речи быть не могло. Мы помирились. Я наблюдал за якобы спящей Нежкой через голубоватый пар и балконное стекло. Теперь я не сомневался, что она только притворяется, будто спит. На самом деле она за мной следит. Через прикрытые ресницы. Сердце заболело. Потянуло. Нудно и тяжело. Я добыл ей пропуск. Она пошла и вернулась — ласковая, спокойная. Она была чудом, солнцем. Мне казалось, что наша жизнь будет только лучше и лучше. А потом мне сообщили, что Алтея Владимировна Шумейко скончалась. *** На этом лаборатория потеряла к ней былой интерес. В конце концов, случаи, когда человек умирал не сразу, бывали. Это уже не история о чудесной регенерации. Не нашего пошиба дело. Тело упаковали в пластиковый пакет и отправили в морг. Я тогда подошел к Нежке и спросил у нее, будет ли она публиковать статью. Нежка поджала губы и пожала плечами. Мне казалось, что она расстроена из-за смерти девушки, чья судьба ее так заинтересовала. Потом спросила про последнее видео, последнее интервью. Нежка снова замялась. Я тогда еще не начал нервничать, поэтому немного надавил, пытаясь понять, что не так. Нежка расплакалась. Такая ее реакция была для меня в новинку. Моя Нежка плакала только от злости, сверкая глазами, или уже после ссоры, тихонько себя жалея. Но никогда не ломалась под давлением. Она же журналистка! Такие выдерживают все на свете. А потом мне в руки попало кое-что. Совершенно случайно. Может быть, даже незаконно, но я не хочу в это вдаваться. Объясню позже. Сейчас о другом. Когда мне в руки попало это кое-что, я решил проверить Нежкино облако, куда она заливала отснятый материал. Там не было ни одного видео с процесса, не было фонограмм чтений суда, не было фотографий, не было вообще ничего. Если бы я не копировал ее материалы к себе, эта история просто бы исчезла в недрах пыльных хранилищ академии. И я не мог поверить, что жадная, скрупулезная Нежка могла вот так запросто вышвырнуть подобные материалы. Я пытался с ней об этом говорить, но она всегда переводила тему. Сначала я искал ей оправдания. Ищу до сих пор, но чем больше думаю, тем слабее они становятся. Я обещал рассказать про другое. Вещдок, который отправили в лабораторию с Алтеей как приданое с невестой. Мне, конечно, не разрешили бы его взять с собой, но я украл. В академии тогда стоял страшный переполох. Первые часы — между прочим, часы почти сразу после ухода Нежки, — смерть Алтеи еще пытались расследовать, как-то объяснить, но потом довольно скоро опустили руки. Смерть казалась естественной. Но кое-что осталось. Небольшая, размером с ладонь записная книжка в темно-синей обложке. Толстая. Грязная. Будто ее трогал чумазыми руками садовник, будто ее носил в рясе исполнительный служка, десятками зажигающий свечи, будто в него заносил свои мемуары кровавый маньяк или самозабвенный мясник с руками по локоть в алом. Это был ежедневник Виктора Сажова. *** Вырванная страница. «стр 132, «Спр Иогн Вильхтр, коп» Вырванная страница. «стр 47, «Кнг Окклт Жан Белт, коп» Еще штук семь таких же вырванных листов с ссылками и кратким описанием эффектов на оставшихся страницах. Пометки для меня были нечитаемыми совершенно. Сажов писал их сжато, скупо на буквы, да еще и безбожно марая листы. Дальше. Страница. Не вырванная. Аккуратно, наверняка с циркулем и линейкой, расчерченная пентаграммой в виде устремленной вверх стрелы, разбитой на множество сложных, многомерных фигур, с вписанными в совершенно немыслимые окна знаками, странной, ни одному народу не принадлежавшей вязи. Я не мог долго глядеть на нарисованную стрелу. У меня рябило в глазах. Я собрал ее в горсть, сжал и вырвал. Я был ученым. Я никогда не считал знания, даже добываемые огромной ценой, вредоносными. Но этим знаниям в нашем мире было нечего делать. В моем мире в частности. Уже побывали и сделали столько дерьма, что всю жизнь теперь, наверное, придется расхлебывать. Я перевел взгляд на следующую страницу. Почерк Сажова скакал от восторга, но на слова он был так же скуп. «стр 367, «Gufungura imibare yo hejuru idirishya kugera kure, бзм автр, ориг Переводил вручную 3 раза. На четвертый действенно. Прикладываю формулировку. Профессор был прав. Время, компоненты, состав, проч. — в Приложении. Пишу, чтобы успокоиться. Пока рано радоваться. И все-таки она дышит. Боже мой, она дышит». Несложно было догадаться, кто дышит. Несложно было догадаться, что за компоненты использовал Сажов, молодой кандидат филологических наук, спец по оккультным текстам и магическому фольклору: наверняка свечи, полудрагоценные камни, пряжу, кровь и органы, надеюсь, животных, желательно, мелких птиц, которых не так жалко. Мне, профильному естественнику со средней школы, это казалось такой дичью, такой тарабарщиной, невозможной и неработающей, смешной и бессвязной, ничем не подкрепленной — известно, что симпатические средства не работают, подобное не заставит подобное за собой повторять. И, тем не менее, я прекрасно знал, ЧТО у него получилось. «Она дышит, но не просыпается. Хотел показать ее врачам, проф отговорил. Она такая красивая. Я так скучал, пока ее не было. А теперь вот она, рядом. С нежной кожей, с легким, ровным дыханием. Я ужасно боюсь, что с ней что-то случится, но проф говорит не волноваться. Говорит, это нормально, что она переживает стадию «куколки». Ладно. Может, возвращение с той стороны и правда такое тяжелое, что потом нужно спать неделями, даже месяцами, просто чтобы восстановиться? Бедная моя девочка…» Он кормил ее с ложки, мыл в ванной, постелив на всю длину прорезиненный коврик. Он заботился о ней, оберегал ее, воображал ее пробуждение и их первую встречу. Одержимость Сажова Алтеей почти пугала. Мог бы я себя представить со свечой, перемазанным кровью и землей над пентаграммой вокруг наскоро сшитого Нежкиного тела? Не мог. А вот Сажов не только представил себя, но и сделал. В его одержимости ощущалось что-то отчетливо нездоровое. Я читал дневник с растущим предвкушением чужой боли и разочарования. Я уже знал, что будет там, дальше. Догадывался, какое жгучее разочарование, какая липкая жуть его ждет. Беда не заставила себя ждать. «Это не моя Тея, это какой-то зверь. Я звонил профу. Он сказал не волноваться. Больше не отвечает. Она чуть не перегрызла мне горло. Укус болит и никак не заживает. Сказал в больнице, что это была собака друга. Мне не поверили. Ладно. Она не сильнее себя до смерти. Я легко скрутил ее, но мне страшно. Я не должен заламывать ей руки и совать обмотанный одеялом кулак в рот, чтобы она не отгрызла от меня кусок. Я привязал ее к кровати. Она не мычит, не ревет, она просто смотрит. Наблюдает за мной как змея». Она перестала на него нападать. Эта тварь была поразительно умна. «Она попыталась выброситься из окна. Я едва поймал ее. Мы подрались. Она царапает и кусает меня спокойно, размеренно. Недавно она пыталась выдавить себе большими пальцами глаза. Я остановил ее. Теперь она пыталась выдавить их мне. Я не могу. Это ломает меня. Я не могу видеть Тею с ледяным лицом и скрюченными для убийства пальцами. Будь это кто другой, я бы прикончил ненормальную тварь на месте. Но ведь проф говорил, что возвращение — нелегкий процесс. Вдруг надо просто подождать? Я поставил на окна решетку. Мастер был очень удивлен, что в ванную заходить нельзя. Было бы забавно, если бы он заглянул и увидел скрученную Тею. Решил бы, что я какой-то маньяк. А разве нет?.. Я не тот человек, который пользуется синей изолентой для фиксации живого тела. Я не тот, кто копается в земле на кладбище. Я просто к этому не готов. Где проф? Где, черт возьми, проф?! Он втянул меня в это, а теперь…» Я криво усмехнулся, переворачивая страницу. Вы посмотрите, какая жертва! «Пусть бы лучше была животным. Теперь она никакой не зверь. Теперь я понимаю, что случилось. Проф обманул меня. Чем он руководствовался? Он задолжал кому-то? Он любопытен? Просто безумен? Это был никакой не ритуал возвращения. Мы вытянули с другого плана существо. Неземное. Чужое. Чудовищно разумное, потому что эта тварь, прежде обитающая в измерениях с иными законами и правилами, все больше походит на человека. Ему нужно для этого не так много времени. Тварь подходит к окну на закате и изучает свои гримасы в отражении. Она повторяет мои эмоции, учится управлять мышцами лица, отдельно поднимает бровь, закрывает один глаз и опускает одну бровь, а вторым глазом водит из стороны в сторону. Это куда страшнее скрюченных пальцев. Крови. Желания убить. Это самое страшное, потому что это совершенно безумно. Человек не умеет так. Эта тварь учится управлять телом, как… я не знаю… как будто осваивается в экзоскелете! Сегодня оно сказало мне голосом Теи: «Привет, Вик». Ее голос ни разу не стал ни выше, ни ниже. Даже механические голоса не звучат так ровно. Я захлопнул дверь перед лицом твари. Какой же я дурак. Я сам вырыл себе яму. Когда оно еще дремало, когда оно еще не было зверем, я был полон надежд. Я читал этой твари вслух, часами давал пополнить словарный запас, позволял узнать о нас так много. Непозволительно, опасно много. Я чувствую, что должен убить это существо, но не могу решиться. У монстра лицо моей любви. Где, черт возьми, профессор?!» Я почти смеялся. Если бы этот текст меня не веселил, я бы спрыгнул с балкона. Высоты вполне могло бы хватить для милосердного завершения этой истории. А вот и история с «не смей смеяться», только с другой точки зрения. «Я не могу. Оно разумно. Оно говорит со мной, оно требует моего внимания. Оно хочет использовать меня, учиться у меня. Оно выглядит дружелюбно. Но это дружелюбие лживо. Чем больше оно походит на человека — на Тею — тем страшнее становится мне. Я не знаю, что делать. Оно мается и тоскует в четырех стенах. Я отдал ей старый Теин телефон. Наверно, я допустил ошибку. Но я не могу. Я же воспитан в век гуманности. Я хороший человек. Я хороший! Я не могу быть тюремщиком. Но палачом быть тоже не могу. Я отдал телефон из милосердия. Чтобы оно не тосковало в тишине и одиночестве. Я сам виноват в том, что происходит сейчас. Что скрывать теперь? Я оставляю ей ноутбук тоже. Недавно я вернулся домой, а она не бежала встречать меня, как собака. Я ее больше не запираю. Это чудовище смирное, как ягненок. Оно ждет меня. Но в тот день не ждало. У него было занятие интереснее. То есть, шумнее. Меня не услышали. Когда я вошел, оно сидело за столом, свернувшись неестественно, не по-человечески, как коршун — подобрав к груди колени, сидя в кресле с ногами, вытянув шею вперед, уставившись не мигая в экран ноутбука. Оно пыталось смеяться. Это самый мерзкий и неестественный из услышанных мной звуков. Оно экспериментировало. Смотрело на повторе какое-то видео с подборкой смеющихся людей и как с резиновой маской играло со своим лицом. И горлом. Извлекая звуки, которые медленно и плавно обретали положенное звучание, делались все приятнее, все мелодичнее… Я не думал, что способен на подобное. Я подлетел и толкнул эту тварь. Стул перевернулся вместе с ней. Она закричала. Я — человек. Это в моей природе. И я не о жестокости. Я о милосердии. О гуманности. Общество взрастило в своих дочерях и сынах естественное отвращение к насилию, боязнь крови, снисхождение к слабым. Новый образ мышления, свежие учения благого, безопасного общества. Я уверен, что оно не чувствует боли. Я знаю, что оно не осознает самой концепции страха. Но оно закричало. Тея закричала! Мне стало так виновато. Так жгуче виновато…» Мурашки ползли у меня по хребту. Хорошо, что я никогда не тяготел к изящной словесности. Хорошо, что в мои времена на практике мы еще резали лягушек, а в анатомическом музее у меня начисто отбился страх разворошенного целого. «Я не стану писать, что стало последней каплей. Это не только жутко, но и мерзко. Во мне давно это зрело. Я столько представлял, как сделаю это. И теперь пришло время. Я взял ремонтный молоток. Он казался таким тяжелым. Я пойду к ней. Я…» Что он? Следующую запись он написал почти через месяц, а я не сразу заметил. «Она думает, что обманула меня. Что я ей верю. Я действительно верил. Когда она открыла глаза и спросила — спросила точно так же, как это сделала бы Тея: «Что это ты собрался ремонтировать?», — я ей поверил. Я могу оправдаться. Я все это затеял и все вытерпел, чтобы вернуть мою Тею. Мою ненаглядную. Мое солнце, мой смех, мою жизнь. И когда тварь повела себя действительно так, как могла бы вести себя Тея, я ей поверил. Потому что не мог не поверить. Потому что я бы свихнулся, если бы все это было зря. Я возил ее в рестораны. Мы катались на чертовом колесе. Она откусывала клочки от сахарной ваты, и я убирал липкие следы с уголков ее губ. Мы занимались любовью, и сейчас так пакостно и смешно от этого. Ведь именно это ее и выдало. О, она была великолепна. Не сомневаюсь, что этому она училась так же, как смеху. Только моя Тея никогда такой не была. Какая глупость… Я все-таки сошел с ума. Я продал душу, я жил бок о бок с чудовищем полтора года, я видел любимые руки, губы, глаза и волосы, но они принадлежали кому-то иному. Я сам во всем виноват. Я научил ее подражать нам. Я показал ей, где пролегают пути человеческих слабостей и пороков. Показал, как нами можно играть. За последний месяц я показал ей мир снаружи. Она умеет оплачивать покупки картой, заказывать такси и обращаться в информационные бюро. Разве так много нужно, чтобы быть человеком? Пугающе мало. Вчера я взял ее за горло, а она посмотрела на меня преданным и ласковым взглядом. Если бы я с самого начала говорил ей, что втыкать в живых людей иголки — это приятно, она бы радостно принимала и это. Но теперь я считал пульс крови в ее артериях. Я подумал, что могу ее задушить. Она уловила что-то в моем взгляде, и я отдернул руку. Я не смогу душить ее и смотреть в эти глаза. Она расправляет кровать — да, представьте себе, чудовище встречает меня с работы ужином, поднимает завтраком с кофе, убирается в доме и носит сногсшибательные пижамы. Американская мечта! — она расправляет кровать, а я пишу сюда последние строчки. Я говорил, она не сильнее себя в жизни. Значит, я легко смогу ее убить. Но вот загвоздка. В первое время после пробуждения, когда она была совсем дикой и то пыталась прикончить меня, то искала способ уничтожить себя, она преуспела. Я продолжаю писать, значит, преуспела не в убийстве меня. Она разбила окно, желая выпрыгнуть из него, но напоролась горлом на осколок. Когда я пришел, она была мертвой. Лежала в луже крови и не дышала. Я чувствовал себя опустошенным и в то же время испытывал облегчение. Я набросил на нее покрывало и вышел в кухню. Тогда она подкралась ко мне и напала со спины. Я уверен, она была мертва, когда я вошел в комнату. На кухне она почти меня прикончила. Я скрутил ее, хотя меня выворачивало от вида рассеченной до рыхлого темного мяса шеи. Я не мог поверить, что после такого можно выжить. Впрочем, спустя пару дней ее шрам полностью затянулся. Тогда я попытался забыть об этом. Но теперь, перед тем, как я пойду и совершу самое противоестественное, что может сделать человек (убийство. насилие. жестокость. сопоставимо ли все это со мной?), я дам себе в этом отчет. Я вызвал в наш мир нечто отвратительное. Потустороннее, иное, злое. К сожалению, злое. Оно умно. Оно прекрасный имитатор. Я не знаю, с какими целями оно находится здесь. Не знаю, сколько своих способностей оно явило мне. В конце концов, я не проживу долго, как бы ни закончилась эта история. Если все удастся, я покончу с собой. Если же нет, она уничтожит меня. Моя история — это история влюбленного, который был готов на все ради своей любви. Но, кажется, после меня останется совсем другой сюжет. Страшный и не романтичный ни капельки. Если вдруг все закончится не так, как я бы хотел. Если меня не останется, а останется она… оно. Я хочу дать совет. Человек не идеален, но в его несовершенствах кроется человечность. Натуральность поведения и черт заключается в отклонении от безусловной цели выживания. Мы, люди, добились того, что можем быть кем захотим и делать что пожелаем, но при этом оставаться живыми. На самом деле, поразительная, уникальная роскошь. Это существо такого счастья не имеет. Эта чудовищная Тея — идеальная, божественная женщина. Она прекрасна, неприхотлива, ласкова, покладиста, верна. В ней нет ничего живого. Она стремится угодить. Но ее умение быть приятной становится все менее нарочитым. Я боюсь, что рано или поздно она научится и этой нашей особенности. Мы хотим видеть рядом другого человека. Другого — отличного от нас. Хотим, чтобы с нами спорили. Бросали вызов. Хотим открывать в другом человеке целый мир. Из милых глаз Теи на меня смотрит тьма других миров. Скоро она раскусит и это. И тогда она сольется с толпой. Станет ее частью. Невидимкой. У меня нет доказательств. Но я клянусь, что она хочет дурного. Это просто в ее космической потусторонней природе. Я умоляю. Если умру я, то разыщите ее. Найдите идеал, найдите ангела. Это демон. Остановите. И простите меня, если мы все провалимся и дело кончится катастрофой. Я просто любил ее, мою Тею. Больше всего на свете. И был обманут. Я иду в спальню. На этот раз я не буду малодушен. Я справлюсь». *** Глаза чертовски болели от чтения в полутьме. Я еще держал книгу открытой, но исподлобья глядел сквозь балконное стекло на спящую Нежку. Внутри меня ворочались скользкие панцирные черви, царапая нутро какой-то отчаянно тоской, зловещим чувством скорой катастрофы, хлынувшей на меня из шелеста страниц и просочившейся глубоко под кожу. Я еще сомневался, до последнего отгонял фантастические мысли о подмене, о роковой случайности, которой я сам стал виной. Я дал паразиту оболочку, к которой паразит был мастерски приспособлен. Смогла бы она притвориться медиком, специалистом в своей сфере? Вряд ли. Я сам привел Нежку на эти чертовы интервью. Я сам отзывал оператора и охранников… Я поглядел на дневник. Он напоминал мне отравленную эстафету, которую я по дурости своей решил принять. Я тихо взял с полки химический карандаш. У меня тут лежала масса вещей для строительства, хотя я почти ничем не пользовался. Отвертки, плоскогубцы, пассатижи, инженерная линейка, рулетка, болгарка, небольшая ручная пила… Последняя была похожа на смычок какого-то средневекового инструмента. Я быстро, не рассыпаясь на ворох слов, как филолог Сажов, описал продолжение этой истории. Как он все-таки раздробил ей голову молотком. Как она поднялась и забила его тем же инструментом, когда он пошел в душ отмываться от крови. Как ее поместили в лабораторию. Как она сбежала оттуда, захватив тело Нежки. Интересно, что стало с самой Нежкой, с моей взбалмошной и бесстрашной Нежкой? Я закончил на том, что постараюсь отпилить твари голову. Меня самого поражала легкость моего письма. Словно я собирался сделать что-то в симуляции, в виртуальном пространстве, а не вживую. В то же время мне не хотелось думать о последствиях, но разум вполне отчетливо давал понять, на что они будут похоже. Ладно. На одного маньяка больше, и всего-то. Я взял похожую на смычок пилу и открыл дверь балкона. Я держал свое оружие за спиной. Когда я почти подошел к кровати, Нежка быстро села и посмотрела на меня совсем не заспанными глазами. Ее голос прозвучал растерянно: — У тебя такое лицо… Ты из-за чего-то злишься? Я держал пилу в одной руке. Другую зачем-то протянул вперед и молча обхватил пальцами тонкую и нежную шею Нежки. Она раскрыла глаза шире и жалобно, жалко улыбнулась над сжимающей рукой. — Пожалуйста… Нежка давно бы стряхнула мою руку, как досадливое насекомое. Никакая это не Нежка. Откуда моей любови знать, что я задумал? Как она может понимать, что случилось? Но эта тварь знает. Ей не впервой. — Пожалуйста, — она быстро села на колени, сложила тонкие, такие слабые — вот теперь, когда я держал крепко, я ощущал эту слабость, — ладони на мою руку, сжала. — Пожалуйста, не надо. Я ничего, я ничего бы не… Оно уже сделало. Через тридцать минут все было кончено. Я сидел коленями на кровати, залитой кровью, и смотрел на отделенную от тела неровным надрезом голову Нежки. Умом-то я понимал, что надо побыстрее спустить ее в мусоропровод, запечь в духовке, закопать на заднем дворе, скормить свиньям, сжечь и превратить в алмаз, который буду носить на шее в память о погибшей любви, сделать хоть что-то, что угодно, хоть просто оставить подальше от тела, а самому уйти. Но мне было сейчас не до этого. Все вокруг пахло кровью. Я весь был в крови. Это чувство было невыносимым. Сажов оказался прав. Современному психически здоровому хомо сапиенсу убивать невыносимо трудно. Особенно убивать того, кто носит маску самого близкого человека. Я сорвался с кровати и бросился в коридор. Уже там подумал, что надо хоть чем-то прикрыться, чтобы кровавые следы не сразу бросались в глаза прохожим. Начал с чертыханием искать по карманам кошелек. Осознанность медленно возвращалась ко мне. Надо было бежать. Надо было прятаться. Меня обвинят в убийстве. Дневник не поможет. Надо было… Я почувствовал это спиной. Я обернулся. Она стояла передо мной, покрытая глубокими мясными надрезамии залитая кровью, безголовая, черная на синем фоне неосвещенной квартиры. В одной руке собственная голова, с глазами, вперенными в меня. В другой — пила. Та самая. Голова закружилась. Чья? Она замахнулась и полоснула меня по лицу наотмашь. Я успел поднять руки. Вы слышали, как металл скрипит по костям? *** Многообещающий лаборант Алексей — впрочем, какая разница, какая у него была фамилия, если документы первым делом были сожжены на дне раковины? — ехал на междугороднем автобусе. Он был закутан по самое горло в длинный плащ, его капюшон сильно наезжал на лоб и почти скрывал лицо. Когда заспанная туристка лет пятидесяти с морковно-рыжей завивкой потребовала от него немедля сдвинуться, так как это у нее было место у окна, а не у него, он поднял на нее прозрачный, как у детей и ласковых животных, взгляд и улыбнулся. — Прошу прощения. Конечно. Давайте я помогу вам поставить сумку… А куда вы едете?