the only exception

      Утыкаюсь лицом в твой бок и вдыхаю глубоко, жадно. Даже без парфюма твоя кожа пахнет так восхитительно, что кружится голова.        — Смотри фильм.       Ух ты божечки, какой суровый и строгий. Отворачиваюсь и поднимаюсь, чтобы устроиться на подушке. Ты ворочаешься, потому что мои взлохмаченные волосы закрывают тебе обзор. Поворачиваю голову, чтобы показать тебе язык. Приподнимаешь бровь, цокаешь языком, будто тебе приходится иметь дело с самой дурной из всех дур.       Хотя рядом с тобой именно так себя и ощущаю.       Фильм быстро надоедает: уже смотрела, впрочем, как и ты. Откидываюсь на спину и прикрываю глаза, просто слушаю. Да и ты не смотришь. Слышу, как сопишь и тихо всхрапываешь. «Я совсем не хочу спать». Ага-да, конечно. А я тогда наивная чукотская девочка.       Поворачиваю голову и не могу сдержать улыбку: во сне ты такой… близкий. Почти всегда мне кажется, что нет других двух людей, которые делили бы постель и при этом оставались так далеки друг для друга. Но не тогда, когда ты спишь рядом.       В такие моменты я думаю, что люблю.       А когда ты смотришь на меня — просто смотришь, ничего не говоря, — я думаю, что любишь ты.       Хотя я в принципе слишком много думаю.        — Я не спал, — вдруг говоришь ты, распахивая глаза. Боги мои, ну какого же они изумительного цвета. И эти ресницы…        — Ты храпел, — припечатываю я, поворачиваясь на живот. Твой взгляд фокусируется на моём лице на пару мгновений, прежде чем совсем незаметно опуститься к заднице.        — Тебе показалось.        — Ага, конечно…       Снова откидываюсь на спину и тянусь. Как дитя малое: ну задремал и задремал, смысл выделываться. Я и так знаю, что ты неугомонный. Но всему должен быть предел!       Ты перехватываешь из моих пальцев электронную сигарету, едва я подношу её к губам. Затягиваешься два раза подряд, — пар густыми клубами выходит изо рта и носа, — морщишься.        — Кокос. — Выражение лица такое, будто тебе досталась «Берти Боттс» со вкусом ушной серы.        — «Тропический микс». Кури свою херню.        — Ага, — всё равно затягиваешься ещё раз, прежде чем потянуться через меня к «своей херне»: можешь хоть тысячу раз объяснять мне разницу между «iqos» и «glo», я всё равно отмахнусь и скажу, что в сортах говна не разбираюсь. В любом случае это баловство — и моя электронка, и твоё вот это вот — всего лишь для того, чтобы можно было вообще не выбираться из постели.       И я ничерта об этом не думаю, пока ты перелезаешь через меня за вот этим своим гло-хуйло. Потому что ты выдыхаешь мой кокосовый пар прямо мне в лицо, и твои губы оказываются слишком, слишком близко; вдыхаю резко, коротко, но так глубоко, что в глазах немного темнеет.       Ты закуриваешь, и я демонстративно кривлюсь. Торопливо затягиваюсь электронкой, чтобы перебить мерзкий запах этой фигни, и бормочу под нос:        — «Ты куришь айкос, я нюхаю кокс»…        — Чего?        — Песня тупая. Забей.        — Ты же такое не слушаешь.        — Зато слушают те, с кем я общаюсь!       Ты смеёшься над тем, с каким гневом я это произношу.        — И это не айкос.        — Похую.        — А если серьёзно, ты пробовала кокаин?        — Пф, конечно нет. — Раздумываю пару секунд; так и подмывает спросить, а пробовал ли ты, но жопой чую, что мне эта информация совсем не нужна.       Когда ты снова тянешься через меня, чтобы положить свой неайкос на место, я чуть ли не срываюсь в скулёж. А можно мы, пожалуйста, уже выключим фильм? Запах твоей кожи — как кофеин внутривенно.       Я закидываю на тебя ноги.       Ты гладишь моё бедро рассеянно, будто не понимаешь, что делаешь. Но я знаю, что ты всё, блин, прекрасно понимаешь, потому что ты вслушиваешься в моё участившееся дыхание.       Засранец. Невыносимый! Гад, самый натуральный гад.       Я не успеваю понять, как ты вдруг оказываешься так близко. Просто твои губы неожиданно накрывают мои, и я выдумываю ещё больше нелестных словечек в твой адрес, проклиная себя за свою реакцию. Ну дери тебя черти, ты будто специально учился так целовать, чтобы внизу живота было больно от желания. Чтобы от одних этих поцелуев хотелось извиваться по постели и стонать, умолять о большем, изнывать от жажды. Ты сжимаешь ладонь на моей ягодице и притягиваешь меня ближе.       Сначала вибрирует мой телефон. Потом — твой.        — Да ёбаный свет! — я отстраняюсь и перекатываюсь на край кровати, нашариваю на полу свой телефон. — Какого хера им неймётся, двенадцатый, нахуй, час!        — Ты же леди, — с усмешкой напоминаешь ты, и я поворачиваюсь показать тебе язык — ты читаешь то же самое сообщение, что у меня, с уведомления на часах.        — Хуеди, — огрызаюсь, блокируя экран. Тяжело вздыхаю. Завтра будет сложный день.       Вместо ответа ты пользуешься моим положением и стягиваешь с меня трусы. Настроение моментально возвращается в нужное русло. Нахуй завтрашний день. И телефон. И чёртово…       …твои чёртовы пальцы.       Вот они как раз там, где надо.       Не решаюсь пошевелиться и развернуться: слишком хорошо то, что ты делаешь, хотя мне и неудобно свисать с края постели. Телефон под ладонью снова вибрирует, а кажется, будто это вибрирует всё моё тело — от возбуждения и того, как умело ты двигаешь рукой, как хрипло смеёшься над моей реакцией, как ты… боже, как ты делаешь всё на свете.       Особенно всё то, ради чего я здесь.       Я даже пытаюсь разблокировать экран, но FaceID меня не узнаёт. Если бы не противоударная плёнка, пиздец был бы дисплею, потому что я роняю телефон обратно на ламинат, когда ты неожиданно разворачиваешь меня к себе и поднимаешь мои бёдра, впиваясь в меня губами.       Всегда утверждала, что большинство мужчин нихрена не понимают в этом. Никогда не любила, чтобы парни пытались смотреть на меня в процессе.       Ты грёбаное исключение из обоих правил. Давай честно — ты грёбаное исключение из всех моих правил.       Твой язык, кроме шуток, творит какое-то волшебство. Это безумие. Это слишком хорошо. Как же ты это… как-ты-блядь-это-делаешь, что меня перекрывает почти сразу, пусть даже я не слежу за ходом времени, но когда прихожу в себя, по всё ещё играющему на фоне фильму понимаю, что сдалась позорно быстро.       И обоже, я и дальше буду так тебе сдаваться.        — Ну как дела? — Твой самодовольный вид немного приводит в чувство; ну ты, конечно, и сволочь. Знаешь, что творишь со мной, и откровенно этим наслаждаешься. И ещё подъёбываешь. Ну как так можно, в самом деле?       Упрямо сжимаю губы и не отвечаю. Всё равно расскажу тебе позже. И ты сам прекрасно это знаешь.       Ухмыляешься и притягиваешь мои раскрытые бёдра ещё ближе. Упираешься в меня головкой члена, водишь вдоль складок, дразнишь. Я уже представляю этот момент, когда ты войдёшь в меня, как будет хорошо почувствовать тебя внутри, но…       …но когда это происходит, это всё равно лучше, чем я представляла.       Ты замираешь, вдыхаешь глубоко и выдыхаешь резко. Мне всегда интересно, как это ощущается с твоей стороны: нравится ли тебе это так же? чувствуешь ли ты меня так хорошо, как я тебя? кажется ли тебе, что в этот момент происходит что-то священное?       Никогда не спрашиваю. Не до этого. Ты по-прежнему не двигаешься, только опускаешь руку и касаешься едва-едва, а яблявсёнахуй от одного прикосновения.        — Ну это уже перебор, — будничным тоном замечаешь ты, когда я вытягиваюсь струной и выстанываю твоё имя. — Я же даже ничего не сделал…       А потом ты делаешь, чёрт тебя задери.       Отводишь бёдра назад и возвращаешься так резко, что даже больно. И ещё раз так же; от шлепка, с которым твоё тело врезается в моё, шумит в ушах. Боже, ещё. Ты снова касаешься и снова замираешь, повторяешь эту пытку — меня накрывает бесконечнодолго, и реальность смещается в сторону — нет ничего, кроме движений, кроме пламени в моих венах, кроме тебя, тебя, тебя везде, в моём теле и крови, в душе, дыхании, мыслях, под кожей, на губах…       Я тобой задыхаюсь.       Я этого так хочу.       Ты прижимаешь мои колени к постели, — лёгкая боль в нерастянутых мышцах отрезвляет, но ненадолго. Твои движения превращаются в мешанину ощущений — отрывисто, жарко. Ритм то и дело меняется — ты то двигаешься быстро, входишь в меня наполовину, а потом вдруг врезаешься до основания и замираешь. Перестаю соображать, когда ты неожиданно заменяешь член пальцами; перед глазами взрываются вспышки белого света, и я выгибаюсь под тобой, подставляю грудь, позволяю пометить себя.        — Далеко собралась? — глухо бормочешь мне в волосы, прижимаешь к себе одной рукой, а другой снова гладишь мои бёдра; на этот раз это твоё дыхание прерывается, и я готова поверить, что ты делаешь это бессознательно.        — В ванную. Если ты не заметил, у меня на сиськах сперма.        — Заметил. Как… конечности? Дойдёшь?       Пытаюсь подняться и, конечно, нихрена у меня не получается: колени подводят, так что я тут же падаю обратно на кровать.       Разумеется, ты это предвидел. И за твой смех я почти готова откусить тебе что-нибудь жизненно необходимое.        — Не делай вид, что тебе это не нравится.        — Мне нравится. — Эти два слова по-настоящему удивляют: слишком искренне от такого вечно изворотливого тебя.        — Мне тоже, — тихо признаюсь я.       Настолько, что я готова привыкнуть к чудовищному запаху твоей «glo».       Я целую тебя сама, когда на экране начинаются титры.