Контроль

      В логове Джинкс настолько тихо, что каждый новый шаг громом отскакивает от разломов в скале. Силко с подозрением хмурится — на мгновение думает, будто Джинкс здесь и нет вовсе, поскольку в отличие от его рабочего кабинета в «Последней капле», где большую часть времени царит некое подобие спокойствия, здесь всегда господствует хаос: в воздухе летают экспериментальные бомбы-кусачки, а громкий вой безвкусной — какой ее называет сам Силко — музыки слышен, кажется, даже в самом Пилтовере.       Сейчас все иначе. Не успев прийти, Силко собирается покинуть чужое гнездышко, чтобы после по несчастливой случайности не выяснять с Джинкс и без того сложные отношения, одновременно думая, кому может поручить задание, которое хотел дать своей воспитаннице, но внезапно замирает под чужое едва различимое всхлипывание. И оборачивается назад.       Джинкс, свернувшись калачиком и поджав под себя колени, практически сливается с грязно-серым цветом дивана и своими неоновыми рисунками на стенах у другой стороны скалы. Уши накрыты ладонями, из плотно закрытых глаз градом валятся слезы. Силко забывает, зачем на самом деле пришел, и вступает на гигантскую лопасть — единственное, что осталось от старой турбины.       Они вернулись.       Он приближается так тихо, как только может, чтобы не спугнуть Джинкс — Силко прекрасно знает, как она обычно себя ведет, когда они снова обвиняют ее в случившемся, они заставляют вспоминать то, что он — Силко — старательно пытался выбросить, вычеркнуть из девичьей головы, как ненужную страницу их истории.       Силко аккуратно садится рядом, даже не придавая значения тому, что подошва ее грязных ботинок пачкает ему идеально чистые — насколько они могут быть чистыми в таком месте, как пропитанный химикатами Заун — брюки. Его ладонь плавно ложится Джинкс на макушку: та крупно вздрагивает, но затем, размыкая глаза, видит Силко. И, словно не веря им, только через еще одну минуту, кажущуюся им обоим вечностью, разворачивается, укладываясь к Силко на колени головой.       Привычно большие глаза Джинкс сузились до тоненьких щелочек и некрасиво раскраснелись — она отворачивается, не желая, чтобы Силко увидел ее такой (конечно же, не учитывая, что Силко уже видел ее любой). Обычно Джинкс, слыша их, едва ли не слетает с катушек, громя все на своем пути, включая душевное спокойствие самого Силко. Однако по ее дрожащим ресницам он успел догадаться, что попал всего лишь на следующую стадию, когда сил на то, чтобы реагировать в привычном русле у нее не осталось.       С возрастом они стали приходить к Джинкс реже, но эффект стал гораздо сильнее.       Силко с легкостью зарывается ладонью в синие волосы, едва не портя туго завязанные длинные косы; поглаживает по голове, как он делал это в детстве, надеясь на то, что когда-нибудь ее демоны уйдут навсегда. Этот способ помогал до поры до времени, когда Джинкс хватало одного его присутствия рядом (иногда «присутствие» растягивалось до долгих объятий или редкого совместного полуденного сна, когда Силко еще мог себе такое позволить). Теперь, когда Джинкс бросает в дрожь при каждом прикосновении, туловищем она подается вперед, желая отогнать назойливые голоса, а Силко хватает ее за плечи и укладывает обратно к себе на колени, он понимает — не помогает уже ничего.       — Тише, детка, — одними губами проговаривает Силко; янтарный глаз действует на его воспитанницу гипнотически, но недолго. — Давно?       Джинкс быстро кивает несколько раз, пытаясь смотреть куда угодно, только не на Силко. С ее искусанных до крови губ срывается отчаянное:       — Я так устала…       Силко прекрасно это знает. Видит это каждый ее чертов приступ, который снова и снова разбивает его черствое, но не лишенное способности чувствовать, сердце (кто бы мог подумать, что оно у него вообще есть?). Чем сильнее Силко пытается отогнать их, тем более плотным кольцом они окружают ее — на мимолетное мгновение ему кажется, словно он тоже слышит чужие голоса в своей голове. Это приводит его в легкое состояние испуга, но за Джинкс он волнуется куда больше (в конце концов, говорят они с ней, а не с ним) и кладет пальцы на ее подбородок, поворачивая ее заплаканное лицо на себя.       — Посмотри на меня, — не приказ, не команда; скорее миролюбивая просьба, которую Джинкс спешит исполнить, словно самая настоящая преданная зверушка.       Она прекрасно знает, что Силко, в отличие от них, она может доверять.       Так что Джинкс доверяет ему, пока его тонкие пальцы скользят от подбородка по ее телу, невзначай задевая веревочные вставки в виде склоненного на бок креста у нее на груди.       Доверяет ему, когда холодные, шероховатые подушечки пальцев оказываются на впалом животе, едва касаясь кожи на линии пояса полосатых штанов.       Доверяет ему, прекрасно осознавая, для чего ладонью Силко тянется еще ниже, минуя мешающую ткань, продолжая смотреть глаза в глаза, словно между ними не происходит ничего интимного (а происходит ли?).       И сама подается вперед, виляя бедрами и вновь закусывая нижнюю губу.       На лице Джинкс он больше не замечает страха (даже слезы успели высохнуть) — лишь его отголосок тонет в этих голубых глазах, а на первом плане показывается едва заметная искорка вожделения — настолько недолгая, что, посмотри Силко на секунду позже, и не увидел бы ее вовсе. Теперь ее щеки покрывает предательский румянец, но Джинкс вовсе не показывает своего смущения: наоборот, она, будто самый невинный ангел, медленно облизывает губы и неспешно приоткрывает их, на выдохе зовя его по имени, и Силко клянется, что это самый распутный жест из всех, обращенный к нему, что он видел в своей жизни.       Внимание Джинкс полностью занимает ласкающий ее Силко: руки быстро тянутся вверх — одна застывает на воротнике рубашки, а другая на здоровой щеке. Он разрешает себе эту мимолетную слабость, и вместо того, чтобы двигать внутри нее пальцами, мягко целует внутреннюю сторону ладони. Джинкс хочется вернуть ту ласку, которую он заслужил не меньше нее самой и собирается приподняться, но ее запястья сразу же перехватываются свободной рукой Силко: он поднимает их вверх, удерживая сверху на подлокотнике дивана.       Силко держит некрепко — они оба это знают, — но это дает ему некоторое ощущение контроля. Не над тихонько стонущей у него на коленях Джинкс, а над своими собственными эмоциями, над ситуацией в целом. Он не может позволить себе дать ей больше того, что уже дал, как бы они оба того не хотели, но Джинкс довольствуется и этим — закрывает глаза (теперь не для того, чтобы прогнать собственных демонов, а целиком отдаться блаженству) и практически скулит, вцепляясь в грязную обивку дивана ногтями…       Все заканчивается с полустоном-полувскриком, встревожившим парочку птиц, забравшуюся слишком низко — и поделом им. Силко отпускает запястья Джинкс, убирает вторую ладонь, и ей кажется, что весь мир двоится у нее в глазах — послевкусие произошедшего вызвало легкое головокружение… Немудрено. Однако шумы в ее голове, словно от испорченного радиоприемника, растворились в неоновых надписях логова, будто бы их никогда и не было.       Джинкс делает один глубокий вдох и такой же выдох и прикрывает глаза — они (теперь вместе с Силко) вымотали ее окончательно. Она что-то неразборчиво ворчит, устраиваясь рядом с опустошенным Силко. Он выжидает еще несколько минут, чтобы убедиться в том, что они тоже ушли, и только потом привстает со скрипнувшего дивана, не наклоняясь, чтобы прикоснуться губами ее лба, как делает всегда — слишком боится, что она заставит его остаться.       Когда Джинкс перестает улавливать звук удаляющихся шагов, то открывает глаза, и встает с дивана только убедившись в том, что Силко действительно покинул разлом. Она победно хохочет и растягивает губы в мечтательной улыбке. Спектакль был отыгран великолепно. Джинкс представляет, как ей хлопает несуществующая аудитория, и кланяется так резко и низко, что косы хлестнули ее по лицу.       «Ну и кто теперь владеет ситуацией?»       Пока Джинкс выводит на лопасти новое граффити, Майло с пустыми глазницами улыбается ей из темноты.