Тишина – белого цвета

      У Чимина мягкие волосы. Он лежит на груди Юнги и смотрит в стену (пустоту) ощущая внутри…       – Я очень люблю твои волосы. И тебя люблю, ты же знаешь?       Ничего.       Чимин знает, Чимин чувствует и всё понимает. Только себя отказывается понимать. Мысли в голове проносятся одна за одной, пока он поднимает глаза (пустые) на Юнги и вглядывается в его лицо.       И ничего. Он ничего не отвечает, лишь смотрит своими стеклянными, блестящими глазами на Юнги. Глаза могут блестеть от страсти, от желания, от радости неизмеримой, от внутреннего разгорающегося всё больше и больше огня, от удивления приятного. Они могут блестеть от болезни, от слёз, от мук, от сдерживаемых где-то внутри, не так уж и глубоко страданий или отсутствия интереса.       У Чимина глаза блестящие. Если бы его спросили, отчего они блестят, он бы не ответил. Его спрашивают о другом, но он тоже не отвечает, не так ли? Вот же совпадение.       Кажется, забыть бы уже об этом вопросе, но он упорно прокручивает слова, сказанные любимым (правда?) голосом, раз за разом, отрывает голову от тёплого человеческого тела, одеялом укрывает Юнги, создавая таким образом для него подобие тепла собственного, и садится на край кровати, опуская ноги на ледяной пол. Мороз по коже.       Чимин любит молчать. Молчание выигрывает часто, в этом плюс, но он просто по жизни такой. Молчаливый. Но теперь, он может поклясться, он хотел бы высказать все слова, которые только есть в его словарном запасе, хотел бы кричать и быть услышанным.       (Чимин хотел бы молчать до скончания веков, потому что говорить ему больше нечего.)       Он, невесомо отталкиваясь от постели ладонями, встаёт, подходит к окну, белое серебро зимы за которым сперва ослепляет. Снег сверкает озорными искорками, вот только Чимина это не воодушевляет. У него в глазах искры не радостные.       Взгляд Юнги, он чувствует, следит за его движениями, не упуская дрожи в пальцах, замечая, с какой силой руки родные (правда) впиваются в белый подоконник. Юнги хмурится, смотрит на профиль лица Чимина, улавливает чутко все его эмоции, садится на кровать, как сделал то же самое пару мгновений назад его абсолют, его смысл, ощущает тот же холод и накидывает на плечи тёплое одеяло.       Юнги очень внимателен. Он всегда до мурашек эмпатичен, от него скрыть то, что на душе, – априори проваленная миссия. Потому Чимин и не пытается.       – Знаю.       Чимин поворачивает голову в сторону Юнги, а тот всё, конечно, понимает. Ещё бы.       Юнги смотрит в стеклянные глаза и видит, как стеклянность порождает первую слезу, искреннюю и печальную. Он разводит руки, приглашая Чимина в свои объятия, и тот, не в силах сопротивляться, усаживается привычно на колени родные, ноги заводя за спину, обнимает до безумия крепко. Юнги обнимает его в ответ, укутывая в одеяло, чувствует горячие слёзы на плече, холодный, замёрзший совсем нос, чувствует, как дрожит Чимин в его руках, слышит тихие всхлипы.       Юнги до чёртиков заботлив. Он из тех людей, кто отдаст свой зонтик другу, чтобы тот не промок по дороге домой, а сам пойдёт как есть, хорошо, если капюшон накинет; из тех, кто, видя грусть товарища, не проигнорирует, не пройдёт мимо и спросит, что не так. Он по-особенному заботлив для Чимина. Ну конечно, а как иначе? Его любовь (абсолютно точно) выражается в мягких прикосновениях, таких же мягких шагах, когда Чимин спит, а собираться на работу уже пора, в приготовленном завтраке с запиской рядом: «Доброе утро. Приятного аппетита, моя любовь» – потому что Чимину вставать на работу на час позже, когда Юнги только-только уйдёт. Все чувства Юнги – во взгляде проникновенном и в невесомых поцелуях.       Юнги целует макушку так аккуратно, как только может, качает Чимина, точно маленького ребёнка, из стороны в сторону, шепчет что-то успокаивающее. «Тише, тише», – отдаётся теперь в голове Чимина многократным повтором. Он очень старается сказать что-то, ответить, объяснить, но голос срывается, что-то внутри заставляет его все слова заменять горькими рыданиями.       Юнги знает, что Чимин не хотел и не хочет. Чимин никогда бы не причинил ему боль намеренно, вот только Чимина, видимо, не спросили. Потому что, если бы его желание учитывалось, на этот раз он бы точно не ответил молчанием.       Всё без слов понятно, а Юнги не знает, что делать дальше. Мерзкая собственная боль колет иглами где-то под сердцем, наворачивается слезами в уголках глаз. Глаз не пустых, в которых вселенные только для одного человека, в которых смешаны воедино все восходы и закаты, красота неба и моря, которое так сильно любит Чимин. Но Юнги не позволяет себе плакать сейчас, когда Чимин так в нём нуждается, когда дрожит в его объятиях.       Они подумают обо всём после, а пока, в белом свете зимы, отражающемся от белых стен и такого же потолка, Юнги крепче прижимает к себе Чимина, который выдавливает всё же слова, произносит на грани слышимости, что правда не хотел.       Юнги знает, Юнги чувствует и всё понимает.       «Тише, тише...»