1.
15 ноября 2021 г., 22:12
Исступленный, темпераментный, филигранный, до забвения красивый — никакой излишней вычурности.
Это всё ты.
Это всё о тебе.
— Тебе не кажется, что ты ведёшь себя слишком развязно?
— А тебе не кажется, что ты слишком скован?
Помню. Помню твой голос: томный, игривый и с легкой хрипотцой, из-за которой казалось, что он дрожит. Бархатный и совершенно чужой. В тот момент и сейчас, в памяти, он был самым чужим для меня.
Фразы твои помню. Интонации и то, как непринуждённо смотрел в глаза. Смотрел своими огромными чёрными омутами, в мои — тёмно-карие, вероятно, испуганные. Конечно испуганные. Ты ведь внезапно подошёл.
Ничего не забыл. Такое не забывается. Не стирается. Не выводиться. Не пропадает.
Оно остаётся навсегда. С тобой. И без тебя.
Помню твои слова, чёркая свои. Или свои я просто не помню? Забыл, даже не пытаясь запомнить. Говорил ли я вообще? Не помню, не знаю.
А ты?
Ты тоже не помнишь?
Ответа нет. Как и тебя.
Бесит.
До сих пор всё это отзывается эхом в голове. До сих пор корю себя, что не забыл. Не отпустил; не выбросил.
Оставил.
Эхо о прош… тебе. Так я обозвал эти голоса-воспоминания. Тлетворные голоса, заставляющие кричать.
Кричать и рисовать твой силуэт, имя твоё. Всеми возможными кистями и красками рисовать.
Только вот я — не художник. Не дизайнер, как ты. Рисовать не умею. Ты не научил, да и не пытался даже. А мог бы?
Мои холсты — моё тело.
Твои были из натурального льна с полотняным переплетением пряжи.
Мои краски — моя кровь.
Твои были гуашевые, масляные, акриловые, темперные. Была даже сагина и сепия, пастель с тушью. Немыслимое изобилие цвета.
Мои — красные, кроваво-алые даже.
Мои кисти отнюдь не плоские, круглые, овальные и даже не контурные с флейцевыми, они не ретушные, нет, ты не угадал. Они даже не шрифтовые или веерные, мои кисти — твои канцелярские ножи для заточки простых карандашей.
Оценишь моё творение?
Твоё творчество я люблю.
Ещё имя твоё люблю писать вырезать.
Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
А ты меня?
Дьявол.
Почему? Почему всё ещё помню это? Зачем растрачиваю себя, распыляюсь на мысли о тебе. Переливаю из пустого в порожнее, перемалываю в сотый раз то, что стало неизбежным. То, что уже не вернуть и не исправить.
Я не выстоял.
Ты — справился. Победил, возрадуйся.
Ну же, покажи, насколько я слаб.
Выдыхаю. Понимаю, что снова провалился во тьму. В… тебя.
Поддался.
Снова эти воспоминания-видения с… тобой прошлым.
Наспех включаю ледяную воду, убирая руки с краев умывальника, о который опёрся, и, опустив голову, подношу их ладонями вверх под струю. Набираю воду и плескаю на лицо — собираю сознание, буквально соскребая с него мысли о тебе и… воспоминания о тебе. Так можно до бесконечности: вспомнил — умылся, и по кругу.
Плохо. Горько. Непростительно.
Но тебя же это не трогает, верно? Тебе нет дела, что последние пару месяцев без тебя живу воспоминаниями о тебе. Спасаюсь. Вру себе, но спасаюсь. Такое вот убогое плацебо — ты.
Утро. Кофе. Четыре сорок три.
Почему не сплю?
Действительно хороший вопрос. Сам бы хотел знать. На досуге подумаю, а пока… А пока скажу, что всему виной — ты.
Так проще. Сложные пути уже не для меня.
Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
Люблю.
Нет, исключено, я тебя ненавижу.
Ненавижу любить. Люблю ненавидеть.
Люблю до ненависти. Ненавижу до любви.
— А ты? Ты меня тоже ненавидишь?
Ведь когда-то любил.
Любил ли?
Снова.
Снова этот чёртов вопрос.
Признаться, устал от него даже больше, чем от мыслей о тебе. Больше, чем от себя устают; больше, чем возможно; больше, чем от политики и жизни без тебя.
В пустоту спрашивать устал. Жить без тебя — тоже.
Шторы. Окно. Воздух. Пачка сигарет.
Мои?
Щелчок. Затяжка. Кашель. Выдох.
Ванильные. Твои.
Закуриваю, представляя вкус твоих губ с привкусом ванили, который мешается с моим — вишнёвым.
Вишня и ваниль.
Руки дрожат и подкурить получается не с первой попытки — кидаю на пол «неудачные» спички. Ты ненавидел зажигалки.
Такие же неудачные, как мои попытки удержать тебя. Как мои попытки любить тебя.
Как мои попытки отпустить и забыть тебя.
Вопреки подкуриваю — кашляю. Первая затяжка всегда давалась мне с трудом.
Лишь затягиваясь из твои рук я не кашлял.
Выпускаю дым к небу.
Мои мысли увлекает то, о чём будет говорить небо, когда я наконец-то решусь. Какого оно будет цвета.
Люблю лавандовый. Нежный такой.
Лавандовое небо.
Да ну, это уже через чур — спятил.
Сигарета тлеет под ласковыми порывами ветра — я забыл сделать очередную затяжку. Стряхиваю пепел, улыбаюсь — воспоминаний о тебе словно и не было.
Отвлекаюсь.
— Хорошо, что мы пересеклись тут.
— Это, скорее, странно. Я редкий гость в подобных местах.
Зачем я раз за разом на протяжении месяца воспроизвожу этот нелепый диалог? Зачем чёркаю свои ответы? Пытаю придумать что-то другое? Едва ли.
Сползаю по стене. Колени к груди. Сердце заходится в бешеном ритме — рвётся на волю. Утыкаюсь носом в колени и нет, не плачу. Ты не заслужил моих слёз.
Я просто преклоняюсь. Сдаюсь. Бессмысленно отрицать своё бессилие перед тобой.
Целиком и полностью бессилен — скучная жертва.
— А мог ли я хоть раз похвастаться, что сильнее тебя?
Говорю вслух. В пустоту. Или тебе?
Нет, говорю для того, чтобы услышать со стороны, насколько жалок.
Мысли путаются, собираясь в перекати-поле. Возникает ощущение, что на задворках разума слышно, как завывает ветер. Отрезвляет мысль-осознание о том, что завтра тот самый день, когда ты придёшь. Помню твоё обещание.
Странно, что ты помнишь тоже.
Поразительно, но в моей памяти прочно осели все даты, когда ты был рядом, после того как… Как мы…
Словно кто-то заклеймил каиновой печатью.
Ты приходишь каждый месяц. Но зачем?
Что тебе ещё нужно? Что ты ещё не отнял? Жизнь.
Не вернул? Хотя, возвращать уже было нечего.
Крик. Вдох-выдох. Покой.
Соседи, наверное, думают, что я сошёл с ума. Или не думают. Какое им до меня дела? Кому вообще какое до меня дело? Кто я такой, чтобы занимать чьи-то мысли.
Твои мысли я тоже уже не занимаю.
А в моих ты прописался надолго. А толку?
— Есть ли у меня вообще соседи?
Странный вопрос. Еще более странный, чем твои визиты ко мне.
Нахожу себя в гостиной за размышлениями, не заметив, как перебрался. Если бы кто знал, как устал выпадать вот так из реальности. Устал пропускать. Всегда кажется, что упускаю что-то важное. Как тебя упустил тогда.
Да кого это волнует? Никого. Даже меня не.
Ноги на столе. Под столом — пустые бутылки.
Алкоголь и далеко не первая сигарета — отличная немая компания на этот вечер. Они слушают. Они слышат. Они почти советуют что-то. Они уносят моё горе с собой, осыпаясь пеплом и обжигая горло.
Курю, будто не смогу больше. Словно это последний шанс скурить весь табак.
Я уже не тут.
Далеко не тут. А был ли я действительно тут, может, вот она, — реальность.
Допиваю, затягиваюсь, пуская дым под потолок — лавандовое небо. Смеюсь, закашлявшись. Горло саднит.
Когда-то, до того как, мы ещё и траха… занимались любовью.
Мы?
Ты и я.
Я.
Теряюсь. Падаю. Пропадаю.
Да, вот, пропадаю. Только где?
Когда-то пропадал просто. Потом — в тебе. Нет, в тебе я тонул. Пропадал я без тебя.
Сейчас, кажется, пропал.
Утро дарит головную боль, сушняк, кучу мусора и… две таблетки обезболивающего.
Две таблетки?
Ты дома? Дома… у меня.
Надо бы сменить замки. Пароли. И адрес. Надо бы не отвечать на твои смс-сообщения, не надеяться. Надо бы забыть всё, что было до того как. Надо бы научиться жить снова.
Надо бы… Но я не хочу.
Скучаю.
— Чжань… — пробую на вкус твоё имя, которое не произносил настолько давно, что кажется, забыл его сладость. — Сяо Чжань? — привыкаю. Нравится.
Твоё имя — мой наркотик.
Не слышишь? Или делаешь вид?
Встаю. Не спеша, лениво — оттягиваю встречу с тобой.
Вдох-выдох. Паника.
Не изменил привычкам? А я тебе.
Подхожу — обнимаешь. Так ласково и нежно, что я практически верю в то, что ты тоже скучал по мне.
Жмусь.
Жмусь так, будто ты — спасение.
Но так и есть, без тебя я тут погибал.
Без тебя.
Каков слабак.
После объятий садишься напротив, зовёшь на колени, а я игнорирую и сажусь на стул. Ухмыляешься, гладишь, встрёпывая мои волосы.
Как раньше.
Без умолку что-то говоришь-говоришь-говоришь о своём над бокалом сухого красного. Делаю вид, что слушаю — мне давно перестали быть интересны твои девочки, которые вешаются на шею при любом удобном случае.
Целуешь в приоткрытые губы.
Нежно.
Не твоё. Не подходит. Зачем рисуешься? Лучше бы рисовал, как тогда…
Всё равно боюсь спугнуть и принимаю тебя таким. Пусть будет. Главное, что это ты.
А ты всё так же говоришь, делая вид, что поцелуй был вовсе не твой. Что я его сам себе выдумал. Ухмыляешься. Допиваешь.
Ловлю твои слова, строю из них фразы. Штопаю душу.
Фразами.
Улыбаюсь. Как раньше. Впервые за последнее время улыбаюсь так, как любил ты.
Это твоя улыбка, Сяо Чжань, забирай. Упивайся и тони в ней, ну же. Чувствую, как ты отмечаешь этим вином свою победу надо мной.
Пьёшь вино — кровь. Мою кровь.
Красиво и тонко. Как я люблю, спасибо.
Допиваешь, бросаешь бутылку на пол, меня — о стену.
Хватаешь за волосы. Грубо, как любишь. Как я люблю. Как мы любили.
Бьёшь по лицу — дразнишь, а после, за волосы, поднимаешь мою голову вверх. Ведёшь языком по скуле, подбородку — собираешь капли крови, которая медленно стекает из разбитой губы; выше, кусаешь губы — целуешь. Требовательно и грязно.
Сдался.
Снова.
— Интересно, если я продолжу начатое, ты будешь стонать так же сладко, как все те девочки? — смеёшься на мои жалкие попытки убежать. Жалкие попытки, хотя бы вырваться.
Такие же жалкие, как и я сам.
— Сука.
—Да, ты — сука, Ван Ибо, — шепчешь в губы, разрывая мою одежду, небрежно скидывая лоскуты ткани на пол.
Пугаешь?
Пытаешься понравится. Вновь.
Да не я сука. А ты, ты сука, Сяо Чжань.
Грубо. Жестоко. Уже не больно. Приучил ты или я сам привык — не важно. Я ловлю кайф, поддаюсь.
Отдаюсь тебе снова.
Ты уже не прошлое.
Ты чувствуешь мою покорность; мою слабость. Упиваешься ею. Резко разворачиваешь лицом к стене и раздвигаешь небрежно коленом мои ноги.
— Когда-то тебе такое нравилось, помнишь? — твой голос будит самые потаённые воспоминания, похороненные под сотнями табу. Твой голос вызывает дрожь в теле. Твой голос… отдаёт чем-то родным.
На моём лице слёзы и кровь из-за разбитой губы и носа. На твоём — ухмылка. Довольная такая. А ещё упоение и удовлетворение. Ну, ещё бы, ты снова смог. Снова подчинил.
На часах четыре сорок три.
Душ. Кофе. Сигарета. Снова душ. Да, я хочу смыть тебя с себя. Навсегда. Стереть себя, но смыть. Не хочу помнить твои прикосновения. Не хочу, чтобы они будили то, чему впору никогда не показываться.
Какой наивный.
Ненавижу. Люблю. Ненавижу.
Ты снова разбил меня, а я разбиваю всего-то кулаки об стену.
Жалкий.
Да, я жалкий, а ты. Ты победил.
Щелчок. Вдох. Кашель. Вдох. В памяти всплывают твои слова. Мне же не показалось? Ты действительно что-то говорил перед уходом.
— Меня повысили на работе и я уезжаю.
— Куда? Когда? Надолго?
Ты и правда припёрся, чтобы рассказать мне это? Ты облапал, облизал меня, чтобы кинуть потом в лицо этой фразой? Сука. Ты — сука, Сяо Чжань.
В прихожей все ещё пахнет Gucci A Midnight Stroll — твоим парфюмом. На кухне всё ещё валяется та твоя бутылка красного сухого, стоит тот бокал. И снова. Снова моя квартира жизнь пропитана тобой.
Тебя нет в моей жизни уже год.
Чёртов год.
Да, я считаю — ставлю засечки.
На столе заточка, на стене… стенах — рисунки.
Что я рисую? Я рисую… жизнь.
Пишу о тебе в тетрадях ручкой, на столе, на полу, на стенах — кровью.
Кровью? Не помню…
Клокочущие воспоминания холодят кровь в жилах; заставляют остановиться на какое-то время, а после — прорывается.
Внутри всё жжётся, словно сгораешь заживо в огне из эмоций и слабости. А самое мерзкое то, что это всё твоё.
Смотрю на себя, будто со стороны.
Словно тот Ван Ибо, что сейчас мечется, смотрит в полу-разбитое зеркало и находит в осколках себя — своё сумасшествие, — не я.
Глаза дикие, чёрные, как у тебя, помнишь? Кажется, ещё мгновение и я разорву… себя.
Для тебя.
Я знаю, чего ты добивался. Знаю.
Но я — всё ещё слишком скучная жертва для тебя.
Подбираю пальцами осколок с пола. Упираюсь свободной рукой в стену, а той, что с осколком, веду — рисую — по шее острыми краями. Наблюдаю, как тонкими ручейками стекает кровь, капает на пол, впитывается в ворот футболки.
Смеюсь, заходясь в истерике.
Срываюсь на крик.
Перед глазами мутно. Видны лишь вспышки. Проносящиеся мимо стоп-кадры жизни. Двадцать пятым покажут наше с тобою счастье.
Вот ты и я — мы вместе.
Вот ты ушёл.
Вот ты улыбаешься.
Вот ты… Вотт ы… Во тты… ВОТТЫ… мы… мы… мы…
Ты и я.
Я один.
Нет, уже не один. В руках у меня пистолет. На губах — сказка про то, как мы (я) любил (и).
— Привет, Бо-ди.
В полуразбитом зеркале твоё отражение.
Точнее, моё. Но… там ты. Ты не уезжал? Быть может, вернулся?
Провожу пальцами по своей щеке, ты — по своей. Дёргаюсь. Бью по зеркалу — тебе по лицу.
Смех. Слышу смех. Твой. И до боли родной запах ванили.
Я не сошёл с ума… Я не сошёл… Я не… Я…
Сошёл с ума.
— Тебе не кажется, что ты ведёшь себя слишком развязано?
Бегаю глазами по комнате. Забиваюсь в угол.
Кричу, зажимая рот трясущимися руками. Соседи уже уверенны, что я сошёл с ума.
— А тебе не кажется, что ты слишком скован?
Шепчу. Отпускает.
Уже не чёркаю фразы. А кто вообще при диалоге чёркает фразы?
Закрываю глаза. Вдыхаю почему-то запах твоих сигарет, а правая рука заносит к виску…
