Волк на псарне

      Дорогой друг и любезный брат Августин!       Прости, что я так давно не отвечал на твое письмо. Наконец-то у меня появилась возможность искупить свою вину, и я тут же воспользуюсь ей.       Ты спрашивал, как продвигаются мои исследования в Рутении и что являет собой эта холодная и неприветливая страна. Сначала я хотел написать, что зимы здесь гораздо морознее, чем у нас, но потом наступила настоящая зима. Долгое путешествие, конечно, подготовило меня к тому, что я узрел здесь, но я все равно был поражен. Снега здесь выпадает неправдоподобное количество — так, что порой он выше домов; реки и озера сковывает толстый лед, по которому можно передвигаться даже на лошадях; а воздух звенит от мороза. Из уст вырываются облака пара, без шуб же здесь совсем несложно отдать душу Господу. Сейчас, когда я пишу тебе эти строки, зима уже подходит к концу, но, окажись ты каким-нибудь чудом рядом со мной, ты сказал бы, что и эта погода куда суровее, чем у нас в самые лютые морозы.       Что же касается моих исследований, я, бесспорно, узнал много нового. Материала в этих диких и опасных землях более чем достаточно. Но, к сожалению, даже несмотря на эти знания, я все еще неизмеримо далек от рецепта лекарства, зато изрядно поднаторел в хирургическом ремесле. Здесь, как, впрочем, и по всему моему пути, меня ожидала обширная практика; порой операцию приходилось проводить в полевых условиях, прямо на снегу.       Что же до недавних событий, мы, как помнишь, еще с начала осени работаем на наместника Николая, что сидит в городе Крапивне на реке Упе. Человек он благородный и честный и труды наши ценит по заслугам. Тем более я никак не мог предвидеть того, что ожидало нас, когда мы вернулись из очередного обхода близлежащих земель…       На въезде в город нас встретил гулкий и горький похоронный звон. Я укрепил свое сердце молитвами, готовясь к худшему. Не стоило мне уезжать. Не стоило.       Мы беспрепятственно добрались до терема наместника, а после — до его палат.       На троне сидела Вера Николаевна, а голова отца покоилась у нее на коленях. Девушка подняла на нас глаза. Взгляд ее серых глаз был резок и зол, но в глубине притаилась чудовищной силы боль. Окинув взглядом нашу пеструю компанию, она заговорила. Всегда неласковая и неприветливая, девица с длинной темной косой и теперь не изменила себе, но в этот раз причин у нее было более чем достаточно.       — Мне пришлось дать ему яд, — сорвались слова с ее губ. — Где же вы были все это время?!       Николай был мертв. Не стоило мне уезжать. Не стоило.       — Не стоило мне уезжать, — случайно шепнул я свои мысли вслух. Дьявол искушал меня подумать, что это ее, Веры, вина, ведь она — прекрасный целитель и алхимик, особенно для своих лет. Она должна была заботиться о своих людях, покуда меня нет рядом. Но как бы ни было велико ее мастерство, она не умеет отделять зараженную плоть от нетронутой, не может предотвратить становление человека morituro. Здесь это могу только я, и когда я был так нужен, меня не было рядом.       — Отец ценил вас и вашу работу, — продолжила она, веско роняя слова, — и платил вам полновесной монетой. Надеюсь, вы послужите мне так же хорошо, как и ему. Найдите того, кто сделал это с ним, притащите сюда на аркане.       — Как это произошло?! — выпалил кто-то из моих товарищей. Я бросил на них взгляд искоса. Ты, конечно, не можешь не помнить, в чьем обществе я путешествую, любезный Августин, ибо не сыскать во всем мире компании разнороднее. О Лео я пишу тебе в каждом письме, ведь его я встретил одним из первых. Сейчас он нахмурил свои густые темные брови и задумчиво потирал бороду. Я видел столь же внушительных по росту и сложению людей, что сжимались под взглядом Веры Николаевны, но мой друг-ландскнехт из Баварии был не из таких. Давид, с чьих кудрей потихоньку стаивал упавший на него с мохнатой лапы ели снег, имел совершенно непроницаемый вид и даже, кажется, улыбался краешком рта. Искариот тоже многое успел повидать до того, как встретился нам с Лео. Мария же, напротив, выглядела совершенно шокированной, насколько это можно было определить по торчащему из мехов кончику носа. У моей соотечественницы-италийки острый, ясный ум, но жизнь в неге и достатке отнюдь не закалила ее. Вслед за изящным маленьким носиком из мехов показалось личико, сверкнули широко распахнутые черные глаза и высыпались черные кудри.       — Убивец пробрался в покои ночью, — процедила Вера.       — И конечно же, зная местную стражу, никто его не заметил, — пробурчал Лео.       — Никто, — нехотя подтвердила девица.       — Я должен его осмотреть, — подал я голос негромко и направился к покойному. Вера не стала мне препятствовать. На шее покойного наместника виднелся свежий разрез, будто рану нанесли ножом или кинжалом, который совершенно определенно был отравлен Чернилами, причем, что любопытно, отравитель имел доступ к весьма чистой культуре. Не было похоже, анализируя характер повреждений на его теле, будто яд ему влили насильно. Кажется, Вера Николаевна говорит правду, и ее отец принял Эликсир милосердия добровольно. С другой стороны, кто знает, что за слова она ему говорила... — Вы ведь знаете, — проговорил я, закончив осмотр и отрывая свой взгляд от черных, напитанных Чернилами, вен несчастного, — что будет, если пройдет еще час-другой?       Конечно, она знала. Девушка достала мизерикорд, занесла его, но опустить не решалась. Увидев, как дрожат ее руки, я вымолвил:       — Я могу помочь...       Но мои слова оборвала резкость, с которой она вогнала клинок в лоб отца. Все еще дрожа, она метнула на нас новый взгляд, и я понял, что сейчас нас попросят уйти. Я ощутил острый укол жалости. Уже достаточно трагично было потерять отца, но потерять его так... Что ж, хотя бы он не стал живым мертвецом: она смогла превозмочь боль и ужас, чтобы поступить правильно.       Я воссоединился со спутниками, с которыми уже делился своими измышлениями и наблюдениями сметливый Давид. Право слово, я до сих пор не могу взять в толк, как можно быть таким крупным (почти с Лео!) и таким ловким и юрким одновременно.       — ...была драка — видите, все перевернуто вверх дном. Трон был опрокинут, обидчик получил несколько ударов, но сумел ранить Николая и ушел так же, как и вернулся, — через окно. Залез снаружи по стене и вылез, видимо, так же, но это смотреть надо.       Его рассказ прервал ледяной голос Веры Николаевны. Она все еще сидела с головой отца на коленях.       — Думаю, вам пора. Притащите ко мне убийцу. Если вам будет что-то нужно, вам это предоставят.       Мы уже почти покинули палаты, как до моего слуха донесся негромкий голос Марии и тихий голос Веры — она шептала, будто боялась, что покойник ее услышит. Спустя несколько минут Мария нагнала нас — мы уже выходили на улицу — хромота, как ты помнишь, мешает ей передвигаться быстро, но, несмотря на нее, шествует она с приличествующим знатной особе достоинством.       — Характер повреждений не оставляет сомнений, — закончил я делиться тем, что выяснил при осмотре. — Чернила, очень чистая культура. Наш злоумышленник, вероятно, алхимик.       — А еще, — негромко промолвила нагнавшая нас Мария, — с его шеи пропал чеканный жетон. — Действительно. Было похоже на то, что с шеи что-то сорвали. — С ним связана какая-то тайна, но о большем Вера не захотела распространяться.       Нам она не сказала и этого. Впрочем, она всегда благоволила Марии, должно быть, как знатной особе, а может, сюда еще примешивалась и женская солидарность.       Оказавшись на улице, мы решили попытать счастья в поиске различных зацепок.       Я подумал, что имеет смысл порасспрашивать людей о том, видел ли кто-то что-либо подозрительное. В городе вроде Крапивны сразу различают чужаков, а темная фигура, взбирающаяся по стене, не могла не привлечь внимания случайного очевидца. Лео как обычно вызвался меня сопровождать. Я благодарно улыбнулся ему в ответ, и мы направили свои стопы в «Тихий граб». Однако, даже потратив там значительное время и отдав должное местному меду (исключительно в целях согрева организма, разумеется), мы так и не узнали ничего нового. Никто не видел никаких подозрительных незнакомцев, жизнь текла как обычно своим чередом. Там Давид и Мария и нашли нас.       — Ну как, пьяницы, отдохнули? — беззлобно кинул нам изрядно покрытый снегом Давид.       — Как можно?! — всплеснул я руками, уязвленный до глубины души.       — Мы с Марией информацию добывали, бегали, — хитро прищурился кареглазый иудей. — А вы в кабаке заседали. Умно, умно!..       — К сожалению, нас постигла неудача… — развел я руками.       — А у вас что? — нетерпеливо перебил меня Лео.       — Челядь беспокоится, — промолвила Мария, кутаясь в меха. — Новый хозяин — плохо, а Веру они тоже боятся, очень уж лютый у нее нрав. Но вообще резона убирать наместника ни у кого нет — края здесь неблагодатные, сложные. Хотя поговаривают, — задумалась она, будто что-то вспомнив, — что наш покойный наниматель свое место получил не самым благородным путем: подставил кого-то, обманул. Что-то в этом духе. Однако все враги его, какие были, бежали из страны.       — А к реке, — сообщил Давид, — ведет след. Ушел вверх наш убивец, к Упинке, на лыжах. Нечего и думать, надо ехать следом.       — Надо, — согласились мы все.       Ехать по тракту в нашей ситуации было бессмысленно. Нужно было брать лошадей или сани и ехать вдоль реки, либо прямо по льду, чтобы точнее видеть след и не путаться в деревьях. Мы некоторое время колебались, но в итоге решили ехать вдоль реки. «Оно и к лучшему», — подумал я, сам внесший лепту в это решение. Не хватало еще, чтобы мы ушли под лед, пусть даже так быстрее.       — Надо взять нормальную упряжку. Четырех лошадей — на случай, если придется ехать верхом, — уверял Давид. Снег с его дорожных одежд уже собрался на полу в небольшую лужу.       — Один из нас, — кивнул я на Лео, — как ты помнишь, не умеет ездить верхом, так что я нахожу это бессмысленным. К тому же, здесь принято снаряжать тройки.       Мы еще спорили некоторое время, но дело не ждало, пора было выступать, и в итоге мы поехали в санях, запряженных по местной традиции тройкой лошадей. (Когда мы выходили из трактира, Лео глотнул на дорогу из своей заветной фляжки, есть у него такая привычка, которую впервые я заметил, когда… ты помнишь… в тот день, когда он меня спас). День клонился к ночи, на облучке сидела крупная фигура искариота, правя и время от времени сверяясь со следом, который постепенно ухудшался, стоило, наконец, пойти снегу. Нам оставалось лишь ждать.       К Упинке мы выехали к ночи. Если бы не слабые огоньки во тьме, был велик шанс, что мы и вовсе не заметили бы этого маленького поселения. Последнюю часть пути мы двигались по тракту, и Давид смог без осложнений подъехать к воротам. Деревню окружал высокий частокол, на вышке дозорного согнулся какой-то темный силуэт. По прискорбной местной традиции дозорный спал.       — Открывайте ворота! — гаркнул Лео во всю мощь своего хриплого низкого голоса.       Вышло внушительно. Часовой мгновенно очнулся ото сна.       — А? Что? Кто здесь?!       — Княжьи люди, — с достоинством выговорил Давид, поднимая вверх данный нам когда-то Николаем перстень. За частоколом произошла небольшая сумятица, наконец, на перстень пролился свет.       — Ох! Ах! Сейчас откроем, — запричитали оттуда, — что это вы в ночь-то…       — Когда смогли, тогда и приехали, — бескомпромиссно заявил искариот. — По делу.       Наконец, ворота распахнулись, и наши сани оказались внутри Упинки. Где-то в глубине деревни горело несколько огней — тех самых, что мы увидели с дороги.       Нас обступило несколько дозорных.       — Нам бы остановиться где на ночь, — обратился к ним сметливый Давид. — А завтра поутру поглядим быстро, что у вас тут, и дальше поедем.       — А зачем глядеть? — недружелюбно откликнулся один из деревенских. — Все у нас нормально!..       — Наказ князя, — пожал плечами иудей, нимало не изменившись в лице. — Гоняет нас с дозорами почем зря. Но ты не волнуйся, мил человек, долго не задержимся. Завтра нам кто-нибудь что-нибудь в бумагах черкнет — и двинемся дальше. Так где у вас остановиться можно?       — А… это… у старосты, у Фоки. Вы смотрите — езжайте сначала налево, потом после колодца — направо, потом…       — Надеюсь, ты запоминаешь, — шепнул я Лео, — ибо я уже запутался.       — Да пойдем с нами, проводишь! — окликнул тот объяснявшего. — Зачем ты эти налево-направо!..       — Нет, — затряс головой деревенский, — нет, не пойду я с вами. Сами езжайте. Так вот, налево сначала, потом увидите колодец…       — Да что ты!.. — начал было возмущаться Лео, но Давид показал нам условный жест: все в порядке, он запоминает.       Как только мы отъехали в указанном направлении, Давид шепнул мне:       — Сменишь меня? Хочу кое-что проверить.       Я кивнул, и, как только мы, поменявшись, отъехали еще несколько подальше от встреченных нами, Давид с грацией кошки скользнул в тень.       — Стражники говорили о чем-то подозрительном, — пояснила Мария, понизив голос. Что ж, остается лишь восхищаться слухом наших друзей, и, надо сказать, любезный Августин, случаи сделать это выпадают весьма часто.       С помощью подсказок Марии и Лео я худо-бедно подвел наши сани к дому старосты. Скулеж собак — тоскливый и жалостный — раздававшийся, пока мы ехали по деревне, наконец затих. Лео вылез из саней первым, и мгновение спустя его кулак обрушился на ни в чем не повинную дверь искомого дома. Порой мне кажется, что Лео не то что бы не хочет, а просто не умеет быть тихим.       Наконец, когда уже и мы с Марией успели подойти ко входу, дверь отворилась. На пороге стоял человек — вполне обычный. Из нежелания сделать ошибку, я негромко промолвил:       — Мы ищем местного старосту, Фому, кажется.       — Фоку, — поправил меня Лео.       — Ох уж эта рутенийская традиция именования, — виновато развел я руками.       — Фока? Фока — это я, да, — проговорил человек, будто опасаясь, что мы начнем это оспаривать. Он оглянулся, на его лице было явно отпечатано сильное волнение. — А вы тут зачем? Кто вы? — словно спохватился он.       — Мы от наместника, — отрезал Лео, — обход земель совершаем. На воротах нам сказали здесь остановиться.       — Да?.. — Фока снова оглянулся, нервно пощипывая длинную черную бороду. (Прежде, как ты помнишь, я изумлялся обычаю рутенийцев носить подобные бороды, но теперь, кажется, нашел ответ на вопрос. Это для утепления лица в лютые морозы. Несомненно). — А… Да… А зачем?.. У нас все хорошо, все хорошо, да…       — Это уже княжьи дела, — бросил Лео. — Так ты впустишь или мы так и будем на морозе стоять?       — Ах, да, конечно, проходите-проходите. — Дверь полностью растворилась, и мы наконец смогли зайти в дом. — Сейчас я приготовлю вам спальни, — суетливо пробормотал Фока.       Беспокоить человека среди ночи, безусловно, невежливо… Я протянул ему пару монет достоинством поболее.       — За беспокойство, — улыбнулся я, стараясь отогнать нервозность человека, которому, очевидно, причинили неудобства.       Тот отшатнулся от денег как от огня.       — Нет, ничего не надо, — замахал он руками. — Ничего не надо!       — Похвальное бескорыстие, — пожал я плечами.       Пока Фока озирался в доме так, словно где-то спрятано нечто ценное, что он боится выдать нам, Лео подал голос.       — Пойду распрягу лошадей. Есть у вас тут конюшня же? — он подмигнул мне.       — Что? Конюшня? — Фока был то ли бесконечно рассеян, то ли блуждал мыслями где-то еще. — Есть, есть.       Дверь хлопнула, и мы остались втроем. Оставалось лишь поддержать игру Давида и Леопольда и этим помочь их — и нашим! — расследованиям.       — А есть у вас полотенце? — попросила Мария, скидывая шубу в руки учтивому несмотря на свою суетливость хозяину.       Тот, убрав наши одежды, залез в один из сундуков. Полотенец там не было — были скатерти. Тот сунул одну из них недоумевающей девушке.       — С… спасибо, — нашлась она, — какой радушный хозяин, ничего для гостей не жалеете!.. — Что ж, одно ясно — это не его дом. — Покажите нам, пожалуйста, наши спальни!       — А где третий? — внезапно словно бы очнулся Фока, отводя взгляд от одной из внутренних дверей.       — Он вышел распрячь лошадей, — успокаивающе улыбнулся я.       — А, да, да… Вот ваша спальня, — хозяин отворил одну из комнат. Она была невелика, и там в некотором стеснении могло бы разместиться только два человека. Тем не менее, мы разложили там свои немногочисленные пожитки.       — В большой комнате половицы скрипят, — шепнула мне на ухо по-итальянски Мария во время этого занятия. — Там три или четыре человека.       Я кивнул, в очередной раз поражаясь феноменальной остроте слуха изобретательницы Что оставалось нам дальше? Не дать этому Фоке, был он старостой или не был, задумываться о том, куда так надолго запропастился Лео. Похоже, что мы с Марией подумали об этом одновременно, потому что тут же оба насели на него с беседами об этнографии, техническом прогрессе (в создании странных, но работающих конструкций я не видел ей равных) и спасении души.       Наконец-то распахнувшаяся входная дверь заставила нашего радушного хозяина вздрогнуть. В дом ввалился усыпанный снегом Лео.       — С лошадьми порядок, — кивнул он нам.       — Чудесно, — улыбнулась Мария, — а нам выделили комнату, пока вы пропадали, заходите, положите вещи!       Оставив в покое изрядно уставшего от нас Фоку, мы зашли в комнату.       — Антоний, у тебя есть бумага и чернила? — шепнул мне на ухо вернувшийся. Я кивнул и достал требуемое. Лео вырисовал невероятные каракули, которые, казалось бы, было невозможно разобрать. Но мы были прекрасно осведомлены, что это скоропись, и разбирать ее умели.       Лео виделся с Давидом. Что же удалось обнаружить им обоим? За нашими санями следили, и Давиду (вот, где пригодились габариты иудея!..) удалось скрутить незадачливого шпиона. Говорить тот очень не хотел, но подоспевший Лео помог развязать ему язык (подробностей, разумеется, он описывать не стал, но, зная пылкий нрав моего друга, я очень надеюсь, что ему хватило благоразумия пощадить несчастного и не наносить ему травм). Кто-то очень сильно запугал жителей деревни. Всего один человек, но он держит их детей в плену в дальнем доме. Если открыто пойти туда в попытке достать его и освободить несчастных, народ поднимет нас на вилы — так он запуган. Какое жестокое изуверство!.. Никто не заслуживает подобного, но дети!.. Дети — безгрешные, чистые души — меньше всех! Какое лютое, ужасающее изуверство. Воистину, мы живем в темные времена…       Едва мы успели дочитать послание ландскнехта, как Фока прошествовал к двери.       — Куда же вы, Фока? — окликнул я его, когда мы с Лео вышли на громкий звук шагов.       — По делам надо, по делам, — откликнулся тот, воровато озираясь.       — Но хотя бы к утру вы вернетесь? Бумаги подписать, — нахмурился Лео, и я знал, что совсем не от перспективы неподписанных бумаг.       — Да, да, — торопливо закивал тот. — Если вам будет тесно, — он бросил взгляд на дверь, за которой Мария слышала тихие шаги, словно чтобы удостовериться в чем-то, — большую комнату тоже можете использовать.       — Благодарим, — кивнул я.       Фока хлопнул дверью и был таков. Мы дождались, пока его фигура растворится во тьме. Лео подошел к двери, которую наш радушный хозяин так оберегал своими взглядами. Она поддалась, внутри не было ни души.       — Под окном следы, — резюмировал он, вернувшись в зал. — Ушли.       Мое внимание тем временем привлекла единственная оставшаяся непознанной дверь. Ее запирал тяжелый навесной замок, что более чем странно для внутренней двери.       — Любопытно, что там, — кивнул я на новую загадку. — Может, это как-то все прояснит.       Мария согласно кивнула и, пока Лео в своей обычной манере ворчал, что мы будем делать, если хозяин внезапно вернется, уже ковыряла в замке шпилькой. Но едва нам стало казаться, что вот-вот, и механизм поддастся, как шпилька предательски переломилась. Мария разочарованно вздохнула.       — Что теперь? — скептически приподнял бровь баварец.       — Сбить замок, — предложил я.       — С ума сошел, — буркнул Лео, — нас услышат, если мы наведем такой тарарам!       — Мы постараемся не очень сильно шуметь, — улыбнулся я ему примирительно. — Все в твоих силах. Едва ли мы можем долго ждать, Лео. Может, там что-то важное, что все прояснит, — добавил я.       Тот преувеличенно вздохнул и точным ударом тыльной стороны своей алебарды расправился с препятствием.       Внутри, совершенно очевидно, был кабинет. Письменный стол, книги, какие-то шкатулки и бумаги…       — Под половиком, — негромко проговорила нам Мария после беглого осмотра помещения.       Не только слух, но и наблюдательность нашей изобретательницы всегда были выше всяких похвал. Отодвинув табурет и половик, мы обнаружили люк. От его краев местами были отколоты щепки, словно туда что-то пихали. Все стало еще интереснее. Лео приоткрыл люк. Оттуда резко пахнуло соленьями, так, словно их кто-то готовил в этот самый момент. Очевидно, погреб для хранения продуктов. Но почему ими так разит и зачем было запирать все это на замок?..       И тут, любезный брат мой, вынужден я признаться в постыдном. Я замешкался настолько, что меня обогнала хромая девушка и первая направилась навстречу возможной опасности. Осознав это, я начал было спускаться следом, как вдруг кровь в моих жилах застыла от вскрика Марии. Сработал отточенный рефлекс — я обнажил меч и одним движением вытащил молодую женщину себе за спину. Воздух ощутимо пропитался Чернилами. Передо мной было два маленьких силуэта. Дети… эти несчастные были когда-то детьми. В мгновение ока я отметил их изрезанную кожу. Кто-то мучил их, а после обратил в morituri!.. Душа этого мерзавца не будет знать покоя ни на том, ни на этом свете.       — Лео, мертвецы! — крикнул я, отступая и закрывая собой Марию. Которая отнюдь не бездействовала.       Тенькнула тетива, и арбалетный болт пробил голову ближайшему к нам упыренышу, пригвоздив к ступеням второго. Времени, на которое замешкался мертвец, нам хватило, чтобы окончательно выйти из погреба, а подоспевший Лео со стуком захлопнул крышку.       С небывалой для хромой прытью Мария отскочила и нацелила арбалет на люк. Оставшийся мертвец не заставил себя долго ждать, и крышка откинулась снова. Мелькнула алебарда, и последний из чумных опал с рассеченным черепом.       Мы дружно перевели дух. Я убрал меч в ножны и подошел, чтобы осмотреть ближайшее к нам тело. Несчастное существо!.. Все оказалось еще хуже, чем казалось на первый взгляд. Девочку пытали, вырезая на ней узоры лезвием со странной алхимической субстанцией, содержащей Чернила, а потом просто удавили. Бедное дитя!.. Сделавший это знал, как быстро ввести в организм что-то, что немедленно изменит его…       — Инфикатор и некромант, — мрачно заключил я вслух и поделился своими наблюдениями с остальными. К сожалению, никаких проясняющих бумаг в кабинете не нашлось. Спохватившись, я узнал, укусили ли Марию. К счастью, ей всего лишь порвали воротник.       У мальчика — второй несчастной жертвы — все было точно так же. Теперь оба были упокоены, пора было выбираться отсюда и идти искать Давида. Если он до сих пор не объявился, мог попасть в беду. Решение было принято единогласно. Мы оделись, сгребли вещи и вышли в морозную ночь. Почти сразу же мы увидели огни у дальнего края деревни. Давид мог быть там, а мог и не быть. В любом случае, попадаться на глаза деревенским было бы лишним, благо, широкие, усыпанные снегом кусты неподалеку от церкви недурно скрывали три темные фигуры. Идти на выручку Давиду было опасно — для всей нашей операции. С этим мы все были согласны, хотя Лео и глядел нетерпеливо. И тут раздался пронзительный крик — женский, затем мужской, их поддержали еще несколько голосов. Лео рванулся было к источникам голосов, но я схватил его за локоть и удержал.       — Нам нужно туда! — прорычал тот.       — Если мы сейчас выйдем, будет только хуже, — прошептал я ему на ухо. Он немного успокоился, но я знал, что ненадолго.       — Убег, нечестивец!.. — донеслось до нас. — Всех забрал! Всех!..       Дети… Этого было достаточно, чтобы Лео вырвался из моих рук и исчез в ночи. Шумящая, вопящая, истошно причитающая, несущая огни толпа продвигалась в нашем направлении. Теперь, когда злодей оставил нас позади (снова?!.), чужаки были ее единственной мишенью. Оглянувшись на Марию, чтобы обсудить дальнейшие действия, я с удивлением обнаружил, что остался в нашем укрытии один. Храбрая, безрассудная женщина тут же привлекла мое и людское внимание. Она стояла перед распахнутыми дверьми церкви, и все очи обратились к ней, а ее очи были прикованы к тому, что обнаружилось внутри. Коленопреклонная молящаяся фигура, одиноко нарушавшая церковный покой, рассыпалась на множество маленьких темных пятен и устремилась к ней. Девушка осела на землю. Все происходило будто во сне — быстро и так медленно!.. Я обнаружил себя подле Марии, медлить было нельзя, и я сунул ей под нос нюхательную соль. Она, вздрогнув, очнулась. С одной стороны нас настигали темные пятна, оказавшиеся роем насекомых (неудивительно, что от их вида Мария потеряла сознание!..), с другой — ошалелые крестьяне.       — Бежим! — крикнул я ей. Но куда бежать? Мы между молотом и наковальней…       И тут забрезжил луч спасительной надежды. Господь послал нам Леопольда, как однажды — помнишь? — послал мне тебя. Лео олицетворял собой наглядный пример того, что в критической ситуации человек способен на многое. Например, хорошо держаться в седле, не владея толком искусством верховой езды, да еще и вести за поводья остальных двух лошадей. Мы не заставили долго упрашивать себя и в мгновение ока оседлали наших скакунов, поворачивая к выходу из деревни — дальним воротам.       Мы проделали уже половину пути, все больше отрываясь от негодующей толпы, как вдруг лошадь подо мной взволновалась, и я оказался на снегу. Перед лицом моим взвились копыта перепуганной кобылы, но рефлексы снова спасли меня — мне удалось откатиться с пути животного, вскочить, поймать ее под уздцы и забросить себя в седло. Годы практики в ордене не прошли даром, и я всегда вспоминаю о них с нежной благодарностью. Однако даже такая задержка не играла нам на руку. Взгляд, брошенный через плечо, показал, что толпа сокращает дистанцию и — что того хуже! — собирается чем-то в нас кидаться. Лео тоже заметил это и среагировал — как и всегда — неожиданно и остроумно. Он вытащил свою флягу, к которой так любил прикладываться для храбрости и швырнул ее точнехонько в центр толпы, громогласно выкрикнув (а в этом ему тем более не было равных):       — Сейчас рванет!       Оказалось, что даже в этой дикой рутенийской глубинке народ не понаслышке знает о разрушительной силе пиротехники, ибо все бросились врассыпную. Это выиграло нам немного времени, и мы вскоре достигли, наконец, ворот. Как и следовало предположить, они были заперты. Мы с Лео, словно прочитав мысли друг друга, спешились и одним дружным усилием скинули засов. Распахнули ворота, вскочили на лошадей и устремились прочь из деревни. Толпа не преследовала нас более, и в лесу мы смогли ехать шагом. Через некоторое время словно из ниоткуда раздался голос Давида.       — Нам не нужны четыре лошади, говорил он!.. — обладатель голоса показался вслед за словами. — Нам хватит троих!..       — Виноват, — со вздохом признался я.       — Один из нас плохо держится в седле!.. — не мог успокоиться искариот.       — Хватит, — резко оборвал его Лео (я так и не понял, из чувства справедливости или из желания помочь мне). — Сейчас на это нет времени. Если мы хотим догнать этого… подосланного, медлить нельзя.       — Я нашел след, — переключился Давид на нашу задачу. — Он ведет прочь от Упы, в лес.       — Сколько там детей? — подала голос Мария, постепенно выходящая из потрясшего ее шока.       — Пять, — ответил Давид.       Товарищи приняли мое предложение выделить Давиду ввиду его комплекции отдельную лошадь, а мы с Марией уместились на одной. К тому же, присутствие рядом кого-то дружелюбно настроенного поможет ей быстрее восстановиться…       После перестановок (во время которых Давид не прекращал ворчать себе под нос) наш скрытнейший иудей продолжил делиться узнанным, пока наши лошади неспешно продвигались по ночному лесу вдоль только ему видимого следа.       — Инфикатор запугал всю деревню до смерти, — печально подвел итог наш разведчик. — В церкви творится какая-то чертовщина и запах Чернил повсюду. А дети… видимо, несмотря на мои усилия все выяснить и предусмотреть раньше него, он прознал о нас первым и связываться не захотел.       — Еще и невинные поселяне пострадали, — горько вымолвил я.       — Выше нос, — сказал Лео, и я знал, что он бы хлопнул меня по спине, если бы мог, — он всегда так делал, как помнишь — мы найдем этого ублюдка, и он пожалеет, что появился на свет.       Держаться в седле не так утомительно, как идти, но все же утомительно, и Давид, который начиная с нашего прибытия в Упинку непрестанно карабкался по стенам, крался и совершал невероятные акробатические маневры, начал сдавать первым. Поняв, что еще немного, и Давид начнет выпадать из седла, мы устроили вынужденный привал. Леопольд вызвался дежурить первым, и я снова восхитился его выносливости — все мы бодрствовали уже больше суток. Уложив теплые меховые спальные мешки возле костра, мы с Давидом забылись глубоким сном под надзором чуткого Лео. Я наказал ему разбудить меня следующим. Последнее, за что зацепилось мое сознание, была Мария, сидящая на бревне и сосредоточенно собирающая какое-то странное устройство.       Я проснулся рывком, сам. Чернила!.. Их дух я узнаю всюду. Это — и оглушающий рев. К нам стремительно приближался пораженный чумой медведь, ломая на своем пути молодые деревья. На снегу за ним оставался мерзостный черный след. Лео уже стоял в боевой готовности. Рефлексы снова не подвели меня. В мгновение ока я вскочил, выхватил меч и закрыл собой Марию. Медведь — если так можно было называть это искаженное существо — со всего размаху прыгнул на Лео, но налетел на его верную алебарду. Туша оказалась совсем рядом со мной. Вознеся короткую молитву Господу, я направил свой удар и рубанул что было силы… Голова чумного зверя рассталась с туловищем, и его тело резко осело наземь. Я стоял, пораженный, не веря, что от чудовища удалось избавиться так быстро. Первым в себя пришел Лео.       — Вот это удар! — хлопнул он меня по плечу с такой силой, словно хотел повторить его. — Славно, братец!       Я ошарашенно оглянулся на него и сумел улыбнуться в ответ. Пожалуй, вышло и правда неплохо. С Божьей помощью!.. Я почувствовал, как стоящая позади Мария коснулась моей руки.       — Брат Антоний, вам лучше отдохнуть, — участливо произнесла она. И я почувствовал, как на меня навалилась усталость, что, казалось, была тяжелее туши убиенного чумного зверя. Воспользовавшись добрым советом, я снова уснул до своей смены, а когда уже ближе к рассвету заступил на нее, осознал, с удивлением, что Давида вся разыгравшаяся сцена не разбудила ни на мгновение. Может, именно так проявляется его дружба с медведями?..       С рассветом мы снова пошли по следу, благо, снегопад, закончившись вчера незадолго до нашего бегства, так и не возобновился. Давид как и всегда ехал впереди, высматривая дорогу. Из-за деревьев показались купола. Это был монастырь. Заброшенный, вероятно?.. Но если кто-то и подумал так же, как я, он не успел высказать свое заблуждение вслух. Тишину разорвал звук колокола.       — Пойду взгляну, что там, разомнусь, — подал голос Давид. Отдых пошел ему на пользу: проспав всю ночь, он выглядел свежим и бодрым. Никто из нас не стал ему препятствовать: всегда надо знать, с чем столкнешься, даже если это мирная с вида обитель. Когда ожидание стало уже невыносимым, а вновь пошедший снег усыпал нас с горкой, искариот наконец вернулся.       — Подозрительный настоятель, — доложил он. — В остальном, вроде как, обычный монастырь. Монахи ходят, занимаются работой, трапезничают. Я облазал практически все здание кроме церкви — нигде ничего особенного, кроме кабинета настоятеля. Очень уж много книг. Следов детей — никаких.       Пожалуй, учитывая, что иудей прочесал в поисках улик весь монастырь, вернулся он даже рано! Очень впечатляющие навыки.       — В таком случае не будет вреда, если мы просто попросим ненадолго нас приютить, — предложил я. Никто не возражал.       Лео, как и всегда, вызвал кого-то к воротам, когда мы неспешно приблизились к ним. Увидев обращающегося к нам монаха, я выступил вперед (да, отчасти меня печалит, что Восточная Церковь выбрала когда-то несходный с нашим, истинным, путь, но все же они наши братья и сестры во Христе):       — Храни вас Господь, брат…       — Гордей, — представился тот, осознав, для чего я оставил такую долгую паузу.       — Брат Гордей, я брат Антоний, вместе со своими товарищами и соратниками я занимаюсь поиском лекарства от чумы. Далековато занесли нас поиски, но, сам знаешь, дело это нелегкое. Если бы ваша обитель приютила нас на некоторое время, видит Бог, мы были бы благодарны.       — Да, конечно, проходите, — кивнул брат Гордей, все еще немного обескураженный внезапным появлением такой пестрой компании.       Мы оказались внутри, на заснеженном дворе, окруженном типичными для Восточной Церкви постройками. Удалось насчитать не более пяти монахов, все были заняты какими-то делами.       — Много ли работы у вас, брат Гордей? — спросил я у нашего провожатого, ведущего нас прямиком к настоятелю, как он сказал, отцу Прохору.       — Работы хватает, а как же, — кивнул тот.       — Я был бы рад помочь с ней, — с готовностью предложил я.       — Помощь всегда потребна, — одобрительно кивнул монах.       — А часто ли бывают путники? — подал голос Давид.       — Не часто, не редко, — невозмутимо откликнулся Гордей. — Время от времени приходит кто-то, вот как вы сейчас. Чаще братья.       — А давно вы так? — поинтересовался Лео.       — Я тут всего второй год, — признался наш собеседник. — Настоятель — шестой, а дольше него — никто, разве что Лавр, наш звонарь, совсем уже старый, блаженный человек…       Так, за познавательной беседой, мы подошли к двери покоев отца Прохора. Гордей зашел, вышел, и дверь отворилась уже для нас.       Оказавшись внутри, в кабинете, среди стеллажей, содержащих, наверное, сотни книг, возле письменного стола, на котором лежал пергамент с какими-то записями и тоже расположились несколько книг, первое, что я заметил, было поразительное сходство отца Прохора с покойным наместником Николаем. Судя по многозначительному взгляду, которым тут же обменялись мы с Марией, я заметил это не один.       — Приветствую вас в нашей скромной обители, — радушно развел руками настоятель. — Надо же! — отметил он, взглянув на меня. — Госпитальер, если не ошибаюсь?       — Не ошибаетесь, — ответил я с улыбкой. — Брат Антоний к вашим услугам.       — Отец Прохор. Впрочем, вам меня уже представили. Что же занесло госпитальера в наши холодные и неприветливые земли? — настоятель жестом пригласил нас присесть.       — Поиски панацеи, — искренне ответил я. — В один прекрасный момент я понял, что если я хочу, чтобы лекарство от чумы появилось, нужно приложить для этого усилия самому, больше ждать чуда нельзя. У Господа нет рук кроме наших. Нужно делиться своим знанием и искать чужое в далеких землях. Так я и оказался в конце концов здесь.       Настоятель одобрительно кивнул.       Прежде чем он успел спросить или сказать что-либо еще, вклинился Лео:       — Интересно было бы узнать историю этого места, отец Прохор.       Он бросил на меня быстрый взгляд. Предупредил возможные вопросы о моих спутниках — на всякий случай.       — Годы назад и его коснулась чума, — нахмурившись, вздохнул тот. — Орда смела здесь все, не оставив ни одной живой души. Несколько лет назад, когда это уже стало возможно, мы с братией снова обжили это место и восстановили монастырь. Мы тоже боремся с чумой, насколько способны. До сих пор находим вокруг обители и сжигаем костяки, пресекая таким образом ее распространение.       — Богоугодное дело, — кивнул я.       Мы еще немного поговорили о нашей с тобой и Марии родине, настоятель признался, что ему доводилось там бывать, и не преминул описать Италию всевозможными лестными словами. В целом, он производил впечатление образованного, начитанного, умного и вежливого человека. И, возможно, хитрого.       — Вы устали с дороги, а я тут утомляю вас старческой болтовней, — вдруг всплеснул он руками. — Сейчас мы приготовим вам гостевые покои. — Отец Прохор вызвал очередного монаха и наказал ему помочь нам найти и отпереть гостевые покои, для чего непременно понадобится топор. — Все обледенело, — пояснил он нам.       — Видимо, давно у вас не было гостей? — полюбопытствовал Давид.       — Недавно, как раз перед вами, вчера прибыли и остановились у нас трое монахов, давших обет молчания.       — Откуда они шли, любопытно, — Лео отлично замаскировал свою подозрительность.       — Со стороны Москвы, — последовал ответ. — Обычно путники останавливаются в кельях с братьями. Путники вроде вас бывают нечасто, вот и промерз покой.       Когда мы, обменявшись еще несколькими любезностями, снова окунулись в морозное утро на улице, Лео шепнул мне на немецком:       — Ты решил пока не говорить?       — Да, — шепнул я ему в ответ, — настоятель очень напоминает лицом Николая. Может, это ничего и не значит, а может, значит. Не веди себя так, будто что-то подозреваешь, но будь начеку.       Лео хмуро кивнул. Понять бы, нашли ли мы то, что ищем…       Прежде чем приступать к труду по отверзанию дверей гостевого покоя мы удостоились трапезы, в мыслях и словах отблагодарив радушных и гостеприимных хозяев. Простая пища, как ты и сам знаешь, мой друг, — самая вкусная, сытная и полезная. И сейчас мы были рады ей более, чем когда-либо раньше. По счастью, нам не пришлось стеснять братьев — памятуя о рассказе Давида, мы знали, что они закончили свою трапезу незадолго до нас. В трапезной нам помог тихий юноша — как выяснилось, помощник и своего рода «любимчик» настоятеля. Покончив с завтраком, мы направили свои стопы к пресловутому гостевому покою, и, покуда мы шли, Давид снова аккуратно отстал от нас, отправляясь на разведку не исследованных им ранее мест.       Что ж, обители требовалась помощь, в том числе и для того, чтобы помочь нам. Лео взялся колоть дрова, Мария, сидя рядом на полене, изучала какие-то чертежи собственного сочинения. Лео раз за разом отвергал мои попытки помочь (строго говоря, изначально колоть дрова вызвался я), но в конце концов сдался, и работа пошла у нас еще живее. За ней время текло незаметно. Пока мы, наконец, смогли отпереть гостевой покой, пока отогревали его, пока то, пока другое… Из своей разведки успел вернуться Давид, который сообщил нам, что ему удалось взглянуть на прибывших перед нами гостей поближе. Издалека мы и сами несколько раз видели эту группу, которая держалась обособленно — братья везде ходили втроем — но капюшоны прекрасно скрывали их лица на расстоянии. Давиду же удалось разглядеть их поближе, и все трое оказались бледными, болезненными… нечистыми.       К вечеру нам принесли еды в гостевой покой, судя по всему, чтобы не заставлять нас ждать, пока кончится общая трапеза. Это было чрезвычайно славно и чрезвычайно кстати. Пока мы еще только начинали есть, Давид наскоро покончил со своей долей и снова выскользнул на холод: за весь день ему так и не удалось проверить колокольню, и он намеревался это исправить, особенно учитывая, что на всей остальной территории монастыря ему не удалось обнаружить ничего, что могло бы нас заинтересовать.       Мы уже заканчивали трапезу, когда я решил выглянуть на улицу: Давид ушел совсем недавно, но на сердце было неспокойно. И тут воздух пронзил леденящий, полный боли крик:       — Антоний!!.       Не медля ни секунды, я схватил сумку с медикаментами и инструментами, накинул на плечи тулуп и выскочил из дверей в направлении, из которого раздался голос искариота. Он лежал в сугробе под колокольней. Судя по всему, эта огромная масса снега амортизировала падение, иначе наш ловкач едва ли смог бы кричать что-то внятное. Я метнулся к нему.       — Лицо… закрыто… — с трудом выговорил тот. — В монашеской рясе. Ударил в спину. Нож в Чернилах…       — Где?! — рявкнул возникший рядом Лео. Видимо, он выбежал сразу следом за мной.       — На колокольне, — прохрипел Давид.       — А теперь молчи, — распорядился я, доставая из сумки необходимое для операции. Одежда на боку была разрезана, и я сделал этот разрез шире, не имея возможности снять с Давида его одеяние и провести нормальную, полноценную операцию. Действовать нужно было быстро, как можно скорее удалив зараженные участки плоти, пока зараза не поразила соседние ткани. Откуда-то возникший рядом (видимо, прибежавший по тревоге) отец Прохор промолвил уважительно, глядя на мою работу:       — Какое потрясающее искусство!.. Вы отделяете зараженные ткани от здоровых, верно?       — Да, — бросил я, не отрываясь. — Благодарю.       — Не буду вам мешать, — учтиво проговорил настоятель. Некоторое время он наблюдал за моими действиями, но потом я перестал обращать на него внимание.       На время полевой операции я выпал из окружающего мира, все вокруг если и не перестало существовать, то стало бесконечно незначительным по сравнению с тем, что я делал. Необходима была максимальная концентрация.       Частично в конце концов одежду удалось снять — это сильно помогло, когда все, наконец, было закончено, и я уложил продезинфицированные инструменты в сумку и перебинтовал рану. Сквозь мое отрешение от мира нет-нет, да и проскакивали какие-то вскрики и возгласы. Вот голос Лео гаркнул: «Здесь инфикатор! Закройте ворота!» Вот раздался незнакомый голос, кричащий: «С дороги!» Вот — возглас Марии. Видимо, она столкнулась с тем, кого мы так долго ищем!.. Как только закончу с Давидом, нужно тут же оказаться подле нее! Снова крик Лео. Давид порывался было в это мгновение встать, но я удержал его. Звуки рассекающих воздух арбалетных болтов, и снова крик Марии — явный крик сильной боли!.. Едва я успел стянуть бинт, как этот безрассудный безумец вырвался из моих рук и побежал туда, где раздавались голоса. Отца Прохора рядом уже не было.       — Антоний!! — раздался громогласный возглас ландскнехта. — К лошадям!       Советы Лео редко меня подводили, мы давно привыкли, как помнишь, моментально исполнять просьбы друг друга. Я побежал к конюшне, оставляя позади звуки сражения. Судя по всему, убийца перемахнул через забор, и на лошади догнать его будет быстрее и сподручнее.       Я ворвался в конюшню. Лошади, конечно же, были распряжены. Запрягать их не было никакого времени. Случалось мне проехаться и без седла, и, разумеется, это было очень сложно, но сейчас выбора не было. Я вывел из стойла на улицу лошадь, на которой ехал, и постарался ее оседлать. Можешь себе вообразить, что первые попытки не увенчались успехом. Но я снова благословил орденскую практику — с третьей попытки мне удалось оседлать лошадь и направить ее в нужную сторону. Та мялась и никак не желала меня слушаться без узды. Впрочем, мне все же удалось пустить ее галопом. К сожалению, на середине дороги она решила держаться подальше от места, где, совершенно очевидно, разливаются Чернила, и драгоценные секунды все утекали и утекали, пока я пытался заставить испуганное животное мчаться навстречу опасности (видит Бог, я не могу винить его за строптивость!..). Где-то за стенами раздавались звуки боя.       Воздух прорезал истошный крик Давида:       — Сука!.. Триста флоринов!.. Хана ему!.. — Все же иудеи и правда очень щепетильны со всем, что касается денег!..       Это не прибавило моему скакуну рвения. Однако Господь смилостивился надо мной, и лошадь наконец-то прислушалась к моим понуканиям и домчала меня до ворот.       — Откройте ворота! — выкрикнул я, заметив неодолимое для лошади препятствие.       Все верно, Лео ведь попросил их закрыть… кто знал, что это не задержит убийцу?.. Монахи спешно выполнили мою просьбу, и я выехал за стену.       Перед глазами моими открылась жуткая картина. Человеком это существо уже не было. Вросшая в наполненную черными жилами плоть правой руки пуддха Давида, половина его любимого парного оружия, была угрожающе занесена над Лео. Еще миг — и она проткнет его насмерть. И в этот самый миг вихрем ворвался Давид, рассоединяя противников с криком:       — Сука, триста флоринов!!!       Он отшвырнул своей атакой нападавшее существо на снег. Безумец! Так напрягаться после только что перенесенной операции! Однако ворвись я сейчас в схватку, я лишь помешал бы Лео и Давиду. Быстрым отточенным движением чумное создание снова набросилось на Давида, и тут я заметил, что у нашего ассасина сильно разорвано бедро, и из раны — разумеется! — сочатся Чернила. Если не залечить ее в самое ближайшее время, ему уже поможет только Последняя Надежда… Да, именно, топор.       И стоило мне подумать о помощи, как, бросив взгляд на стену монастыря, я с изумлением узрел там троих нечистых монахов. Один из них достал пращу и начал атаковать чудовище камнями, двое других на удивление ловко спрыгнули со стены и подбежали, чтобы огреть чумное отродье посохами. Лео явно воодушевила поддержка, и втроем они оттеснили нечистое создание от упавшего в снег, истекающего кровью Давида. Сразу стало очевидно, что он крепился, потому что сейчас он явно находился на грани потери сознания, а следом и отбытия в лучший мир.       Лошадь подо мной, снова пугаясь происходящего, взвилась на дыбы и сбросила меня наземь. Это было на диво удачное падение, я поднялся из снега, не чувствуя боли, и устремился к раненому. Тому было худо, очень худо, а что дурнее всего — чудовище успело, как я уже различил, заразить одну из его ран Чернилами. Снова. Ох уж этот сорвиголова… Я раскрыл сумку, достал все необходимое, засучил рукава и принялся за работу. По звукам я, даже не отвлекаясь, понял, что с тварью покончено. Теперь было самое время задаться вопросом, откуда она взялась и кто подослал ее, но мне было покамест не до того. Когда, наконец, я выдохнул и стал дезинфицировать инструменты, над нами нависла высокая фигура. Я поднял глаза на Лео, тот поддерживал Марию, рука которой кровоточила, а одежда пропиталась кровью. Я тут же инстинктивно дернулся в ее направлении: несчастное дитя!.. Как стойко она превозмогает боль!.. Но тут же заметил, что мои протянутые к ней руки трясутся.       — Настоятель и брат Баташ — тот молчун, что устраивал нам утреннюю трапезу — пропали, — хмуро резюмировал мой друг. — Тот самый, любимчик настоятеля.       — В его кабинете все вверх дном, — добавила, морщась, Мария. — Мы нашли чеканный медальон, тот самый. И записку, она была приколота к столу, — девушка вложила мне ее в протянутую руку. По-флорентийски там значилось: "Простите, что кратко. Вынужден расстаться с вами. Поклон Вере Николаевне. Отец Прохор". Кто знал, что все-таки он стоит за этим?.. Я не доверял ему, но хотел верить в лучшее... Впрочем, вина его до сих пор не доказана, как бы ни был он информирован о нашей цели... — В воздухе стоял сильный запах алхимических реагентов, — прибавила изобретательница.       — У него было прилично склянок, — прохрипел Давид.       Я укоризненно воззрился на него:       — Чего стоило сказать мне с самого начала?.. Тогда наши действия были бы иными!..       Не дожидаясь ответа, которого и не последовало, я протянул письмо, в котором зиял явственный разрез от державшего его ножа, обратно. Мария взяла его здоровой рукой и убрала в сумку.       — Что с вашей рукой? — спросил я, и мой голос слегка дрогнул. Надеюсь, повреждение обратимо, ведь руки — это инструмент моей талантливой соотечественницы. — Эта тварь напала и на вас?!       — Нет, — слабо улыбнулась Мария, — тетива моего ручного арбалета лопнула... Мои изобретения, они... нестабильны, сами знаете.       — Наверное, вам чудовищно больно!       В ответ она лишь слабо изогнула губы в улыбке.       — Лео, помоги перетащить Давида в гостевой покой! — от боли тот давно потерял сознание.       В гостевых покоях я смог наконец заняться рукой Марии. Волнения мои оказались напрасны: не было ничего, с чем я не мог справиться, даже с дрожащими от перенапряжения руками. Через некоторое время пришел в себя наш сорвиголова.       — Где моя пуддха?! — раздался его сдавленный голос.       Грязный обожженный клинок упал на моего пациента.       — Мы с тремя братьями, что помогли нам, сожгли останки, — глухо промолвил Лео. — Этот человек, пока он еще был человеком, был брат Баташ, тот, тихий, с кухни.       — Может быть, он действовал сам? — предположила Мария. И тут же возразила себе. — Но зачем?.. И медальон...       — Вы нашли детей? — обратился я к Лео с надеждой.       — Детская рубашка висела на колокольне, — прохрипел Давид, сжимая вторую пуддху. — Видно, ее повесили, чтобы заманить меня. Но это значит, что дети здесь были. Надо искать.       Я кивнул.       — Но сначала вам обоим нужно как следует отдохнуть и прийти в себя.       Через несколько дней, после того, как мы выходили наших раненых (монахи, к их чести, оказали нам посильную помощь), мы вернулись в Крапивну. Мы узнали, что брат Баташ — тот, что превратился в чудовище и чьи останки я, к сожалению, не успел изучить, — жил при настоятеле с самого начала и был его любимчиком. И действительно отлучался куда-то в то время, когда был заражен наместник и пропали дети...       Вера Николаевна рвала и метала. По нашему описанию она узнала в отце Прохоре двоюродного брата Николая Пасмура, отца которого покойный наместник когда-то подставил. Вот и недоброжелатели за границей, где отец Прохор, без сомнения, был. Вера Николаевна во всем обвинила его и обратилась за поддержкой к князю...       И все же думаю, любезный мой Августин, что кое-где тебе не хватало живописания происходящего, потому что на этот раз твой покорный слуга благодаря строптивой кобыле (конечно же, я не могу винить благоразумное животное) успел только к самому концу сражения. Именно поэтому я особо попросил Леопольда описать то, очевидцем чего он стал. Так что, если все сложится удачно, жди письма и от него тоже. Чаю, что мы все еще встретимся однажды, и я возрадуюсь тому необычайно. Как обычно, жду твоего ответного письма, в котором ты так увлекательно излагаешь все, что происходит дома.       Искренне привязанный к тебе,       твой верный друг Антоний.