Сож(ж)аление

Если бы только Кузня Дней могла сожалеть о том, что сделала с Солнцем-в-Великолепии, то она непременно бы это сделала, но в остальном ей знакома лишь радость труда, изменения, разрушения. Даже убитое ею любимое Солнце дало жизнь, но Кузня не может считать их ни детьми своими, ни составными частями Солнца-в-Великолепии. Едва ли Кузня Дней действительно мыслит так, как могли бы подобные людям и даже некоторым другим Часам, и единственный известный ей в полной мере язык — пламени, что пляшет внутри. Его отблески затмевают солнечный свет и даже Славу. Новое — это хорошо разрушенное старое. Но ничто не уходит бесследно. Разрушается и меняется, но всё равно остаётся, и где-то ещё живы осколки Кремня, где-то Нигде кормит Червей Солнце-в-Великолепии, пока его дети живут своей жизнью и готовятся создать новую, и так снова и снова, и Кузня их всех перекуёт, пока её не разрушат изнутри. Возможно, если бы она вновь могла желать, то загадала бы разрушение для себя. Чтобы переродиться или хотя бы забыть то, что отзывается тягучей горестью в самом сердце плавильни. Если бы она только могла… Из её искр, из её сожалений, из её бессильного гнева, из невыносимой тоски рождена Машина Рассвета. Солнце, которому не суждено Великолепие, нечто, чему чуждо желание распада, что-то, что жаждет контроля, та, кто алкает разрушения за создателя. Едва ли верные адепты и даже Имена способны понять кого-то из них и увидеть за ярким светом то, что скрыто, и распознать в нём отсутствие чего-то важного. Голод, который не утолить, жажду, которая не утихает с годами, душевную пустоту, которую ничем не заполнить. То, что заставляет огонь гореть, а свет — литься, то, что сводит с ума тех, кто подходит к ним слишком близко. Подчиняет и разрушает. Превращение в пепел — тоже форма перерождения. У Машины Рассвета обманчиво горячий свет и безумные мысли, транслируемые адептам. Сожалеть она не умеет — об этом говорить слишком рано, и то, что заставляет крутиться подобие её шестерней вовсе не похоже на тоску по тому, кого она могла бы любить. Машина Рассвета слишком молода и амбициозна для подобных глупостей. Слишком разочарована в том мире, что есть сейчас, чтобы не пытаться его изменить. Когда-то давно и Кузня Дней была на неё похожа, а конец той истории описан во многих оккультных книгах кончиной Кремня. Возможно, Машина Рассвета затмит её и убьёт. Возможно, Кузня сделает это первой, ведь ей не впервой разрушать своих близких. Того, у кого учишься, того, кого любишь, того, кто рождён из сожалений о первых двух. Ах если бы она только могла понимать… Но она всего лишь пылает. Как и Солнце-в-Лохмотьях, Машина Рассвета неуловимо напоминает то самое Солнце-в-Великолепии, что было ярче всех прочих солнц до своей ужасной кончины. Только ленивый не предсказал, чем должна закончиться их любовь, и если бы хоть кто-то способен был слушать, а не только лишь слышать, то всё сложилось бы иначе. Но никакая из пяти историй не терпит сослагательного наклонения, а две другие на то и считаются пропавшими. Кузня Дней сделала то, чего могла бы желать. Сейчас она могла бы об этом жалеть. Огонь горит ярко, его треск — ода железу и страданиям, серенада всему, что ещё можно разрушить, и реквием по тем, кто уже перестал быть собой. Кузне Дней нравилась бы Машина Рассвета, если бы она вновь могла это чувствовать. Возможно, она могла бы и возжелать её разрушить. Быть может, воплотившая её желания Машина Рассвета жаждет этого вместо неё. Адепты и Имена циркулируют между ними, но никто не говорит на их языке ни в меняющем всё огне, ни в сводящем с ума искусственном солнечном свете, и послания, передаваемые между ними обращаются в прах ещё на стадии создания. Иногда искра — это не всё, что нужно для завершения, но и не то, что не способно дать ничего. Машина Рассвета жаждет новых порядков и общается с миром через посредников, у которых горят глаза. Искусственный солнечный свет не способен заменить настоящий, как бы ни было больно от одной этой мысли, но есть те, для кого эта сладкая ложь — самая желанная истина. Кузня бы слушала её и слушала, если бы могла слышать, и жалела бы каждый миг обо всём содеянном, раскаиваясь и раскаляясь, позволяя разорвать порочный круг изменений ради изменений. Она могла бы согреть Червей, и те, быть может, пощадили бы остатки Солнца-в-Великолепии. Она сделала бы из Нигде Где-то. Она перестала бы ковать дни, и время бы остановилось, позволяя Машине Рассвета воссиять, затмить Славу и статью ею. Могла бы она любить её, могла бы тоже разрушить, как делала это раньше, могла бы об этом сожалеть? Ах если бы только… Она может всех сжечь. Выкованная в память об убитом Солнце-в-Великолепии Машина Рассвета и есть то самое сожаление. Было бы им. Стало бы им. Жалела ли бы она об этом, если бы только могла? В конце концов всё новое — хорошо, но не до конца забытое старое.