Единственный верный способ

      Родители не должны оставлять своих детей. В мире есть правила, которым запрещено нарушаться, но всем категорически насрать.       Ран смотрел на ребенка в кроватке, на таких длинных ножках, что приходилось привстать на носочки, едва дотягиваясь до края перегородки. Чтобы достать из нее ребенка, понадобится табуретка. Чертова стремянка из библиотеки. Рану высота казалась недостижимой, как горная вершина. Ран до чертиков боялся, что руки окажутся слишком слабыми, что он не сможет удержать… Сердце ударялось о ребра, в первые в жизни так сильно, пульс отдавался в ушах.       Ему шесть лет, Риндо четыре, и разрыв между ними огромен. Ран начал вытягиваться, успел научиться читать и считать до тысячи. У Риндо получалось только со смешной серьезностью болтать и рисовать на полях книжек, в которых ни одно слово еще не было понятным. Ран уверен, его скоро догонят, у Риндо пытливый ум и внимательный, чересчур осознанный для малыша взгляд. Но сейчас Рин-Рин только смешно причмокивает губами во сне, и кажется настолько крохой, что перехватывало дыхание. Можно будто мизинцем поднять.       Или тем же одним пальцем причинить вред.       Маленькие кулачки ударили по деревянным перилам кроватки. Ран злился. Прошло всего три часа с момента, когда он узнал паршивую новость. Он обижен на мать и отца, убитых на кануне в перестрелке. В каждом из родителей по несколько пуль, тело мамы нашли, лежащим на животе, колени были разбиты, вместо половины затылка — дыра. Она пыталась сбежать, и этого Ран не сможет простить: попытки бросить папу и того, что даже предательство у нее в итоге не получилось. По завещанию дети доставались опекунам. Их Ран ненавидел тоже. Когда ему исполнится тринадцать, он запретит появляться на пороге дома, взяв дела в свои руки.       Ран злился на свалившуюся ответственность — ему нужно готовиться к школе, поступлению в первый класс, и думать о воспитании сестры.       Ему ровно шесть лет. Решать что-то глобальное в таком возрасте — гребаное издевательство. К тому же, старшие Хайтани не успели объявить миру криминальных авторитетов о рождении второго ребенка. Никто не в курсе, что очаровательная Юмеко была беременна снова: худощавая, подтянутая женщина отлично скрывала этот факт. Словно чувствовала, что грозила опасность.       У Риндо, как назло, глаза отливали в голубой цвет, как у нее. И голос, звонкий лепет, напоминал ее смех. Она, в принципе, катастрофически похожа на мать. В этом беда. Ее прятали. Теперь родителей нет, и теперь уже старший из живых Хайтани превращался в цепного сторожевого пса. Дракон, которому предстояло охранять заточенную принцессу.       Проблема: никакой неприступной башни у них не было. Дом превращался в проходной двор.       Ран рычал на каждого, кто приближался к родительской спальне, скалил клыки и запрокидывал голову, как маленький зверек. Щенок, возомнивший себя волкодавом. Темная сторона Японии, которой он принадлежал по рождению, пугала, но страшно было не за себя. Риндо — девочка, девушка в потенциальном будущем. Ран маленький, но умный мальчик, он понимал, что этот мир немилосерден к женщинам. Рин-Рин опасно быть собой. Девчонок обижают, им больнее получать удары, с ними можно сделать что-то, что не получилось бы с мальчиками, что-то ужасное и мерзкое. Это случилось с маминой сестрой, и после этого она вставила себе в горло шариковую ручку на семейном ужине, когда история вновь всплыла.       Ран не знал, что произошло, пока не знал, но мог представить, сколько силы нужно человеку, чтобы проткнуть артерию. Сколько нужно боли. Он точно не допустил бы подобное с Риндо. В тетке что-то сломали. Он не позволит сломать сестренку.       «Береги ее, ты теперь старший», — напоминали родители. Обещание нужно выполнять. Ран все-таки убежал в библиотеку, чтобы прихватить оттуда устойчивый стул. Не стремянка, конечно, но тоже страшно. Ножки твердо стояли на полу, пока ступни переминались на бархатной обивке, тонув в ней. Ран наклонился, аккуратно обнимая спящую сестру, и поднял. Легкая. Слава богу, даже легче, чем казалось. Когда он, наконец-то, оказался стоящим на полу, то мог позволить себе расслабиться. К груди прижалась Риндо, недовольно засопевшая, просыпаясь от детской дремоты. Она захныкала, взмахнувшая ладошка мазанула брата по подбородку.       — Ну, чего ты, Рин-Рин… Давай просыпайся. Пойдем завтракать.       Полдень. Они будут обживаться в перевернутом с ног на голову мире.       Ран прокусил руку двоюродного дяди, попытавшегося успокоить племянника, между тем протиснувшись в родительскую комнату за его спиной. Ему уже семь, а прожившей взаперти в спальне Рин-Рин — пять. Ран решился, почувствовав во рту вкус чужой крови, стекшей к корню языка. Он сможет давать отпор.       Пришлось объявить опекунам, что их двое. У него есть и был все это время младший брат, которого нужно было скрывать, пока обстановка вокруг семьи более-менее не стабилизировалась. На собрании он держал за руку ребенка, на которого натянул собственную футболку и шорты. Слишком большие, но из своей одежды Рин-Рин вырастает чересчур быстро. У Риндо тяжелый взгляд. Взрослый. Братья Хайтани пока что напуганы сами. И единственный способ противостоять этому — начать вселять ужас в других.       Задача не из легких. Два щуплых пацана не производили впечатление сколько-нибудь угрожающее, и Ран взялся за их совместные тренировки. Он объяснил Риндо, почему при посторонних обращение «она» изменилось на «он». Это такая игра. Нужно запутать чужаков, у них должны оставаться тайны. Мнимая безопасность для драгоценного родственника. Рин-Рин понимающе кивала. Нет, кивал, чтобы не ошибиться лишний раз на людях, Ран стал использовать мужской род и наедине. За пару недель это смогло войти в привычку.       Ран — воплощение беспокойств, Риндо — его антистресс, бегающее по дому солнышко, разрисовывающее пальчиковой акварелью стены. У Рина светлее волосы, нет ранней морщинки между бровей и черты лица в целом намного нежнее братских. Ран замечал это и, разумеется, опасался, что заметят и другие. Он потихоньку отваживал Риндо от детской любви к сладкому: пирожные и конфеты делали округлость щек и бедер отчетливее, подчеркивая то, в чем не было необходимости.       Риндо восемь. Рану десять. Оба выдыхались на тренировках, сил после вечерних занятий оставалось едва, чтобы добраться до своих спален. Последние полгода они спали раздельно, на этом настоял старший брат, решив, что пора обозначить личные границы. Они успели стереться, почти-почти исчезнуть, но оставались необходимыми. Наверное, в первую очередь, ему самому. У Риндо как-то вылетело из головы, что у них есть ряд определенных различий, на улице она охотнее отзывалась на «эй, парень», среди приближенных к Хайтани людей на «Рин-кун».       На строгой диете и благодаря крепнувшим мышцам у Риндо не возникало проблем с тем, чтобы казаться каждому обычным угловатым мальчишкой. Он и сам пришел к этой мысли. Рин не чувствовал (в отвалившейся «а» все меньше необходимости) ничего «женского», ни с кем толком не общавшись, кроме Рана. Это — его единственная ролевая модель. Смотря в зеркало, зачесывая подстриженные волосы, Риндо хотел схожести с старшим братом. Никем другим быть невозможно.       Скулы Рин-Рина острее, волосы короче, ведь Рану сбрендило отрастить косы. Но губы пухлее и взгляд не направлен исподлобья. Рин-Рин — «очаровательный мальчик», «ангелок», «так похож на мамочку». Ран вечно пялился на дядю, не умевшего вовремя прикрывать рот, так, будто готов был выстрелить ему сиюминутно в голову. Нормальные дети так не смотрят.       Риндо и правда рос материнской копией, как бы не вытравливал эту схожесть Ран. Бомба, тикающая часовым механизмом.       Все пошло по пизде, когда Рану исполнилось пятнадцать лет. Риндо только-только минуло тринадцать. Декабрь. Двадцать шестое число. День рождения Рина было вчера, Рана — позавчера, оба праздника отмечались в семейном кругу: вдвоем.       Никто бы не предсказал, что утро начнется с крика из комнаты Риндо. Испуганный возглас, перешедший в отборную брань. Старший брат сел на своей постели и потер глаза. Часы на тумбочке мерцали цифрами: полдень ровно. Проклятое, очевидно, время для их семьи.       В коридоре раздался топот босых ног, емко брошенное в пустоту «блядство», затем хлопнула дверь в ванную комнату. Ран шлепнул своими ступнями о паркет и нахмурился. Рин-Рин не задержался, снова убежав к себе. Дверь захлопнулась. Когда шаги стихли в противоположной стороне, Ран поднялся, нащупывая на ходу стянутую накануне вечером футболку, и вышел. Свет в ванной оказался включен. Цокнув языком, Ран направился следом по проделанному сестрой маршруту. Забавно, но мысленно он по-прежнему называл ее так, «милой маленькой сестричкой».       Переступив порог, Ран осмотрелся. На стиральную машину второпях закинули в комок смятую простынь, которую Хайтани с недоумением схватил. И тут же отбросил в сторону, прикрыв второй, оставшейся чистой, ладонью рот и нос. Пальцы взялись именно за то место, где ткань пропитали разводы потемневшей, но не успевшей засохнуть, крови. Подушечки испачкались, Рана пробрало дрожью брезгливого отвращения. Ему неприятен вид чужой крови, из-за этого он перешел на тренировки с телескопической дубинкой. Он хотел сражаться, хотел драк, но не соприкасаться с кем-либо другим. Ему омерзительна мысль испачкаться.       Поэтому он носил черное. Кровь — какой-то стрёмный триггер в его башке.       Но все это касалось крови чужаков, речь не про них. Это кровь Рин-Рина. Естественная кровь, с которой им предстояло в любом случае столкнуться. Это не результат разбитого носа или брови. Результат исключительно взросления.       Ран вытер ладонь о пижамные штаны, выдохнув. Оказывается, он задержал дыхание.       Ран отрицал возможность того, у его сестры могли начаться самые обычные месячные. Риндо, к слову, отрицал ее точно также. Их молчаливый самообман вышел боком.       В комнате Рин-Рина шторы плотно задернуты, осветленная макушка едва торчала из-под толщи накинутых одеял. Ран сел с краю, нащупав свернувшийся на кошачий манер клубок, и потрепал костлявое плечо. Риндо не отозвался. Рука забралась под импровизированный кокон. Ноготками Ран провел по загривку, к линии роста волос, затем вниз, до выпирающего позвонка. Это прикосновение должно вызвать приятное, щекочущее чувство. Реакции этого тела изучены также хорошо, как собственные. Они похожи во многом. К сожалению, не во всем.       — Это должно было произойти. Рано или поздно, — за последние месяцы ненависть начала утихать. Сейчас она вспыхнула с новой силой: ведь ему приходилось говорить на такую тему, а не матери или хотя бы отцу. Они оставили их, бросили разбираться со всем дерьмом.       — Я знаю, — голос Риндо сухой, ломкий. Как у Рана после трех выкуренных подряд сигарет. Он, очевидно, плакал.       — Паршиво, но это не трагедия. Ты становишься женщиной, это, ну типа, нормально, — щеки залил румянец. Стыд от каждого произнесенного слова покалывал под кожей. — Давай я сбегаю в аптеку за всем нужным?       — Я уже сбегал, — старший брат с недоумением изогнул бровь. Риндо выглянул из-под одеяла, отодвинув от лица самый край. — Боже, я не идиот, купил про запас.       — Ясно, — взгляд Рана темный, не выражающий ничего конкретного.       — Никто не видел, что я покупаю прокладки. Все уверены, что между ног у меня такой же член, как у тебя, им похер. Они не видят во мне тёлку…       — Да понимаю, я волнуюсь за тебя и только. Лучше заказывай через интернет, с доставкой…       — Они не видят тёлку, потому что ее не существует. Ран. Я твой брат, без всяких игр в переодевание. Я пробовал, но воспринять себя иначе не могу.       — У тебя жар.       — У тебя проблемы с принятием очевидного.       У них обоих, раз уж на то пошло, с этим крупные проблемы. Риндо не мог смириться с тем, что между ног у него влагалище и клитор, что живот крутило болевыми спазмами не из-за какого-нибудь отравления. Несмотря на исключение сладкого из рациона, ни единой лишней калории, его бедра и грудь начали красноречиво округляться под одеждой. Любой психиатр бы сказал, что у ребенка прогрессирующее расстройство пищевого поведения, вдобавок к другим диагнозам. Риндо лишь прикидывал, как скоро придется прибегать к утяжкам. Ран игнорировал, что ни оставил ему ни одного повода считать себя «сестрой». Прятки зашли далеко. Они спрятали друг от друга себя.       — Помой руки, — Риндо улыбнулся одними уголками губ, неразборчиво хмыкнув под нос.       — Что?       — Ладони в крови. Ты не переносишь ее после бойни с бывшим главой Роппонги и его замом. Он заляпал брызгами твою белую толстовку, пока ты разносил его черепушку. Тебя тогда переебало люто.       Переебало прямо как сегодня. Опять. Это без труда читалось на лице.       — Не ладони, а только пальцы. И это твоя, ее я не боюсь, — Ран наклонился, поцеловав приоткрытые сухие губы. Невинное, трепетное прикосновение. Оно ничего не значило бы между родственниками, будь это кто угодно еще, но не Хайтани. Риндо слизнул оставленное братом прикосновение кончиком языка.       — Тебе было бы лучше, будь я «сестрой»?       — Нет. Иначе я бы ненавидел себя, за то, что делаю с тобой.       Слишком честный ответ. Риндо рассмеялся: они оба ебанутые наглухо и, кажется, это самая романтичная часть отношений.       На коленях Рана лежать удобно, если бы нужно было назвать самое родное место в доме, Риндо выбрал бы их. Он ластился, укладываясь на них, подставляясь под обнявшие за талию руки. Ладони легли на живот. Судорога продолжала мучить изнутри, и Ран, словно чувствуя очередной сильный спазм, нажал на какое-то чертовски правильное место. Риндо фыркнул, позволяя старшему брату продолжать массаж. Надавить, ослабить хватку, погладить по часовой стрелке — движения повторялись по четкому циклу, успокаивая, усыпляя потихоньку. Вчера они праздновали слившиеся в один дни рождения допоздна, поэтому не рассчитывали на подъем, раньше обеда.       Полдень слишком раннее утро для Хайтани.       Риндо обнял Рана крепче, всем весом подаваясь вперед. Он оставался ниже на голову, да и мышечная масса набиралась с трудом, но зато Рин-Рин с преимуществом выигрывал в ловкости. Погрузившийся в мысли Ран не успел сгруппироваться, послушно падая под напором рывка на спину. Брат прижался сбоку, оплетая руками за шею, выдохнув в нее.       У Рана не было высокой чувствительности, особенно на ключицах, но он различил, как теплый воздух скользнул по кадыку к яремной впадинке. Риндо заправил за ухо одну из растрепавшихся со сна кос. Жуткие колтуны, которые придется расплетать в лучшем случае час.       — Ты ничего со мной не делаешь. Наоборот, я с тобой. Да?       Ран не понимал, как объяснить то, что он отнял у Риндо личность. Буквально украл у него «ее саму». Риндо всего-навсего тринадцать лет, и он ребенок, и размышляет так наивно. К двадцати он проклянет Рана, тот уверен в этом, как и в том, что близости от поцелуев им, подросткам, хватало все меньше. В какой момент парадигма «Я спасу тебя от них» заменилась на «Я заберу тебя у них»? Ран с самого начала был одержимым собственником.       У Риндо характер Рана, глаза и грудь матери, взгляд отца. Целующийся с языком, нежный и сонный Рин искренен: он никогда не считал себя кем-то другим, и годы терапии подтвердят. Ему лучше оставаться таким, попытка распутать клубок психологических травм и вырастить новую идентичность ничем хорошим на закончится. Слишком больно. Слишком многое нельзя рассказывать из того, что являлось ключевыми деталями этого паззла. Врач выпишет направление на гормоны, так и не узнав всех тайн семьи Хайтани. Ран удивится: Риндо ведь с видом святой наивности скажет, что воспитание не играло роли. Там хромосомный набор, какой-то внутренний сбой, он бы так или иначе пришел к тому, чтобы быть парнем.       Воспитание ни причем, «милой маленькой сестренки» не было с самого начала. Риндо увидит, что Рану станет проще дышать.       Сегодня же Ран солгал. Он ненавидел себя, будь Риндо хоть сестрой, хоть братом. Он старше, вся ответственность — на нем. «Защити сестру любой ценой». Сестры нет. Но защищать по-прежнему нужно.       Ран лгал, крепко прижимая к себе Риндо во сне. Вид любой крови, даже собственной, все еще пугал.