V. Исповедь

— Доктор Эттингер, прежде чем я отведу Вас к нему, я должна поведать о произошедшем. Возможно, после моих слов станет ясно, почему мы обратились к Вам и побеспокоили в столь поздний час. Эттингер кивнул. Он думал о том, что проведёт ещё несколько драгоценных минут в обществе этой прекрасной женщины, и одновременно сожалел и рад был, что не ей ему предстоит оказывать помощь. Княгиня предложила ему вина, но он отказался. Тогда она наполнила свой фужер почти до краёв и вновь опустилась в кресло возле камина. Белый кот, урча, тёрся о ноги доктора, и он позволил себе погладить ласковое животное. Кот тут же развалился у его ног, распушив хвост, и княгиня, увидев это, улыбнулась. — Вы понравились Феликсу. Он не с каждым бывает так ласков. Она отпила вина и откинулась на спинку кресла, немного прикрыв глаза. Только теперь, когда пламя камина бросило отблески света на её лицо, он заметил темные круги усталости под глазами. — Я вторую ночь нормально не сплю... — словно прочитав его мысли, произнесла она. — Я расскажу то, что Вам необходимо знать. Ваш пациент... русский князь, как Вы, должно быть, уже догадались... человек очень влиятельный и известный. И Вы должны понимать, в каком положении из-за своего состояния он теперь оказался. И все мы. Что касается меня, то князь — мой давнишний... близкий знакомый. «Бывший любовник...» — сразу же мысленно про себя отметил Максим, и ему стало грустно. Впрочем, он рад был уже и тому, что пациент не приходится ей мужем... — Я позволю себе быть с Вами полностью откровенной, как с врачом. Так сложилось, что нас с князем связывает нечто большее, чем общие воспоминания о прошлом. У нас есть общая дочь. Она проживает со мной здесь, в Вене. Князь обеспечивает её содержание, но по причине занятости нечасто видит её. Княгиня Мария начала свой рассказ, и Максимилиану понравилось, что говорила она лаконично и чётко, не уходя в сторону и не впадая в свойственные женщинам эксцессы и сентиментальные отступления. Итак, её отношения с князем на данный момент были совершенно формальны и поддерживались ими обоими исключительно ради их дочери — чувствительного и нежного ребёнка, очень любящего своего отца. И вот позавчера рано утром, около семи часов, князь неожиданно пришел в её дом. Без всякой предварительной договорённости и в таком странном, возбужденном состоянии, что она испугалась и решила даже, что он пьян, хотя князь почти не употребляет спиртных напитков. Он потребовал, чтобы она немедленно привела его дочь и собрала её вещи, потому что он прямо сейчас желает увезти её к себе и отныне сам будет заниматься её воспитанием. — Это изначально было совершенно невозможно по многим причинам, и, кроме того, прежде он никогда не выражал такого желания. И поверьте, с другим человеком подобная выходка не казалась бы странной, но я знаю князя не один год и Вас уверяю, что так он себя не вёл никогда, — твёрдо произнесла княгиня, сжимая бокал. На её отказ будить и вытаскивать из постели ребёнка в семь утра, он впал в совершенно несвойственную его характеру и темпераменту ярость. Он начал кричать какие-то дикие вещи о том, что она отдала его дочь в публичный дом и здесь, в Вене, сама содержит чуть ли не притон, принимая многочисленных любовников, с которыми она якобы постоянно ему изменяла на протяжении всей их многолетней связи. На что княгиня, вынужденная за себя постоять, ответила, что, несомненно, он хорошо знает об устройстве венских публичных домов и явно посещает их достаточно часто. Но что его отцовские чувства не так уж сильны, раз он только второй раз с момента приезда в Австрию соблаговолил навестить её дом. — Я, признаюсь, вышла из себя, оскорблённая такими упрёками, которые он уже никак не имел права мне предъявлять. Я указала ему на дверь и заявила, что он сошёл с ума и не смеет устраивать сцен мне... — она сделала паузу. — Откровенно говоря, я сразу поняла, что он не в себе. Это была истерика, он говорил такие дикие вещи! А ведь его воспитание никогда не позволяло ему так разговаривать с женщиной! Проснулся мой муж... Губы Эттингера невольно дрогнули в ухмылке, и он опустил голову, не желая, чтобы она заметила её. Муж... Она замужем! Вдвоём они пытались теперь успокоить гостя. В конце концов, было решено разбудить и привести дочку. Но они не успели этого сделать, потому что князь внезапно лишился сознания. — Он упал без чувств... Бог свидетель, как я испугалась! — прошептала княгиня. — Кое-как нам, вдвоём с мужем, удалось привести его в чувство, но встать он не смог... У князя отнялись ноги. Первой мыслью было, что его на почве нервного срыва поразил апоплексический удар. Пришлось спешно звать слуг и посылать в дом князя за помощью. Скрывать его состояние уже не было возможности. — Он пришёл в себя, но ничего, ничего не помнил о том, что было до этого... Он удивился, увидев меня, и только спросил слабым голосом, что он здесь делает... В этот момент я поняла, что он болен и болен серьёзно. Спешно вызванный врач также заподозрил удар. Все готовились к самому худшему и ждали следующего приступа. Князь же уснул, проспал почти восемь часов, а проснувшись... к изумлению всех... поднялся на ноги. Он сказал, что чувствует себя совершенно здоровым и не понимал, отчего вокруг него толпится такая куча людей. — Мы готовы были выдохнуть с облегчением. Но в этот момент в комнату зашла моя... наша дочь. Она узнала, что отец её в доме, что он заболел, и бросилась к нему... — лицо княгини исказила судорога ужаса. В тот момент, когда девочка бросилась к нему с криком «папочка!», он вздрогнул, обернулся, посмотрел туда, где она стояла, и недоуменно произнёс её имя, позвав. — Я сказала ему: «Ты хотел видеть дочь, так вот же она!» А он вдруг замолчал, побледнел, снова произнёс ее имя, протянул руку и вдруг жалобно произнёс: «Она здесь? Я не вижу... Я ничего больше не вижу!» И снова лишился сознания. Было решено пустить кровь, и вскоре князь вновь пришёл в себя. Но зрение не вернулось, и вот уже сутки, как он полностью слеп. Признаков паралича больше не было, не нарушалась речь, глаза не были повреждены, и после тщательнейшего осмотра доктор был вынужден с изумлением признать, что физическое здоровье князя полностью в порядке. Сам князь своим состоянием был так страшно напуган, что лёг в постель, и вот уже почти целые сутки отказывается подниматься, пить и есть, заявляя, что умирает. — Мы боялись придавать дело огласке, потому что не понимали, что происходит. Но лечащий врач князя, который наблюдал его с детства, сказал, что о подобных случаях есть свидетельства в медицинской практике... Он сказал, что всё это может быть проявлением расстройства нервов. И тогда мой супруг вспомнил о дочери своего венского знакомого. О баронессе Эдлинг... которая также была больна загадочным заболеванием, приковавшим её к постели на несколько недель. А потом чудесным образом выздоровевшей. Мой муж немедленно направился к Эдлингу, и от него мы узнали о Вас... Княгиня замолчала. Максимилиан смотрел на огонь. Он осмысливал весь рассказ, который казался ему одновременно удивительно интересным и невероятным. Княгиня допила свой бокал, встала, вынудив и Максима подняться, едва не наступив при этом на кота. Она взяла его руки в свои и крепко сжала. — Доктор Эттингер, я вполне верю, что князь болен духовно, а не телом. Но есть ли лекарство от этой болезни? Клянусь, если Вам удастся привести его в чувство... добиться хотя какого-то минимального улучшения, поверьте... Вас наградят... Ах, Вас так наградят! Ведь это дело... государственной важности, и здоровье князя... Боже, да о чём я говорю? Я отведу Вас к нему, и Вы всё сами увидите! Она взяла его за руку (Максимилиан вздрогнул от этого прикосновения) и повела его за собой. Они прошли через темную комнату и очутились у дверей. Там Эттингер увидел сурового вида гусара-охранника и того самого молодого мужчину, с которым ехал в карете. Он прохаживался туда-сюда у дверей. Увидев их, он нахмурился и бросил в сторону Максима подозрительный взгляд. — Князь Uvarov подозревает здесь преступление... — прошептала княгиня. — Он считает, что князя могли отравить или... сглазить. При этом сам заходить к нему он опасается... Fedor Nikolaevich, propustite doctora v komnatu? — Он не в духе, Мария Антоновна. А может, и спит. Не лучше ли подождать до утра? — Не волнуйтесь, он знает о Вашем приходе. Это не будет сюрпризом, — не обращая внимания на эти слова, произнесла княгиня. — Но не ждите, конечно, что он будет Вам рад... Она слегка пожала руку Максиму, и в её глазах он увидел мольбу, придавшую ему решимость. Он был готов войти в эту комнату, будь там хоть зверь, если это доставит удовольствие княгине. Ему было стыдно перед собой за эти чувства и мысли, попиравшие его звание врача, но Эттингер ничего не мог сделать — он был околдован её красотой. — Уговорите его хотя бы подняться с постели, мы все будем Вам благодарны. — А если он меня выгонит? — А Вы выйдете, подождите и зайдите снова. Поверьте, в обычном своём состоянии князь — человек невероятно обходительный, добрый и мягкий. Но он испуган и очень страдает. Она взялась за ручку двери и медленно повернула. Эттингер вошёл в комнату. Некоторое время его глаза привыкали к кромешной темноте, в которую была погружена комната. Но через несколько секунд мрак рассеялся, и он понял, что находится в спальне. В центре комнаты стояла большая кровать, и он машинально шагнул в её сторону, подумав, что пациент должен лежать там. Ему и правда почудилось, что там кто-то лежит, но, приблизившись, он заметил только груду одеял. — Kto zdes’?.. — тихий, но напряжённый шёпот заставил Максимилиана невольно содрогнуться. Он резко обернулся к окну и увидел в самом углу, в кресле фигуру. Каким-то образом он прошёл мимо неё и даже не заметил. — Masha? — снова по-русски повторил мужчина и чуть приподнялся. Максим понял, что обязан что-то сказать. — Ваше Сиятельство… Меня зовут доктор Максимилиан Эттингер. Я пришёл, чтобы помочь Вам… Не беспокойтесь… Несколько очень долгих секунд в комнате царила гробовая тишина. Максиму стало совсем не по себе. К тому же он внезапно вспомнил, что оставил свой рабочий чемоданчик в первой комнате. А без инструментов он даже не мог в полной мере ощущать себя врачoм. Да и как ему осматривать человека в такой темной комнате среди ночи… — Уходите, — наконец услышал он короткий, резкий ответ на немецком. — Ваше Сиятельство... Обещаю Вам, что не стану занимать Ваше время... Но меня привезли сюда среди ночи и сказали, что здесь нужна моя помощь. Я врач, и я здесь. — Мне не нужен врач! — Голос мужчины был бы приятным, если бы не заметное раздражение в нем. И уже хорошо знакомые Эттингеру высокие, истеричные ноты. — Ваше Сиятельство, я непременно уйду. Но если Вы только уделите мне пять минут Вашего времени… Я имею некоторое представление о том, что с Вами случилось. Я лечил людей, у которых были такие же симптомы… — Вы понятия не имеете, что случилось со мной! — с внезапным жаром произнёс мужчина. — Я… ослеп… Они этого и добивались… Теперь я беспомощен… И моя дочь… Я так и не смог увидеть её… Вы её видели? — Кого? — Княгиню Нарышкину. Она привела Вас. Я ей не верю... И Вам я не верю. Уходите! Она лгала мне всю жизнь... Эта грязная, развратная женщина... И она отняла у меня единственное чистое существо... Мою дочь... — Эттингер осторожно присел на кровать. Он выжидал. — Я видел девочку двенадцати лет. Она работает в публичном доме… Её принесли в жертву… Я так и не увидел Соню. Она отказывается её приводить… Она прячет её от меня… — Вы видели Вашу дочь в публичном доме? — Это была не она… Я не знаю, где она… С ней может быть всё что угодно… — Ваше Сиятельство… — Не смейте ко мне так обращаться!!! — внезапно почти взвизгнул мужчина и, закрыв руками лицо, начал глухо рыдать. — Позвольте уточнить, сколько лет Вашей дочери? — спокойно произнёс Эттингер. Мужчина перестал плакать, явно удивленный этим внезапным вопросом. Он замялся, и Максимилиан был уверен, что в эту минуту он, как и многие из тех, кто имеет побочных детей от любовниц, не держит в голове этой цифры. И сейчас считает года… — Нет десяти... — А та девочка, которую Вы видели… Вы сказали, что ей было двенадцать. В десять лет совершенно невозможно, чтобы ребёнка отдали в публичный дом. Невозможно, чтобы Ваша дочь работала там… — мягко произнёс Эттингер. — Я уверен, что как только Вам станет лучше, она навестит Вас. — Но я не смогу её видеть… Они могут меня обмануть… Привезти кого-то другого… — жалобно произнёс князь, но уже перестав плакать. — Ваше зрение вернётся к Вам, я уверяю. Он слышал дыхание мужчины, а после скрип кресла. Тот встал. — Вы действительно… доктор? — Да, но я знаю, что Вас уже осматривал врач. Я обещаю, что я только задам Аам несколько вопросов. — Я Вас не вижу. Идите сюда… Подойдите ко мне… Эттингер подошёл ближе и увидел протянутую руку. Он взял тёплую ладонь, и мужчина слегка сжал её, потом ощупал его руку от запястья наверх. Максим смог немного рассмотреть его в темноте. Тот был высок ростом, широк в корпусе и плечах, лысоват, носил бакенбарды и был не стар. На нём была рубашка с расстёгнутым воротником, выпущенная из домашних брюк. — Я Вас тоже почти не вижу. Здесь темно... не попросить ли огня? — Нет. Сядьте… — уже мягче произнес тот. — Сядьте рядом со мной… Я возьму Вашу руку. Вы не против? Я Вас не вижу, но я хочу знать, что Вы рядом… Как Вас зовут, Вы сказали? — Максимилиан Эттингер. Вы можете звать меня Максим… — Запомнить не сложно… Как Робеспьера… Так Вы знаете, что со мной? — Это расстройство поражает многообразием своих симптомов. Но я наблюдал его... Возможно, я смогу облегчить Ваши телесные муки. Князь молчал, и Максимилиан расценил это как разрешение продолжить говорить. Однако ему было мало что рассказать. Он мог опираться только на книги и свои наблюдения. — Позвольте мне задать Вам два вопроса. Один из них может показаться Вам бестактным и возмутить Вас. Но если Вы ответите, я объяснюсь. — Спрашивайте. Эттингер знал, что рискует. То, о чём он собирался спросить, имело место в жизни лишь некоторых его пациенток, включая Матильду Эдлинг. Но он совершенно не был уверен, что это случалось со всеми. Тем более князь, возможно, об этом даже не вспомнит... — Вы когда-либо в детстве становились жертвой… развратных действий со стороны взрослого человека? Или, может, переживали иное потрясшее Вас насилие? Он был почти уверен, что князь сейчас впадёт в ярость и выгонит его. Но тот сначала долго молчал, а потом произнёс тихо и с изумлением: — Откуда... Вы знаете? — Сколько было Вам лет, если помните? И я чуть позже Вам объясню... — Да... — выдох князя напоминал шелест листьев, таким безжизненным, тихим он ему показался. — Двенадцать. Я помню это очень хорошо... К сожалению. — Теперь второй вопрос. Что Вы делали накануне того, как случилась болезнь? Где были, чем занимались? — Максим знал уже этот ответ. — Я был... — раздался нервный смешок. — В борделе. Надеюсь, Вы... — О, не беспокойтесь! Вы ведь знаете, что есть врачебная тайна. И в этом борделе Вы встретили девочку двенадцати лет? — Я не просто встретил её. Я был... с ней. Я не знал. Это чудовищно. — Ваше Сиятельство, — уже уверенней произнёс Максим. — Я думаю, что приступ Вашей болезни был вызван этим событием, напомнившим Вам о пережитом в детстве насилии. Вы встретили эту девочку, она напомнила Вам вашу дочь, и Вы вспомнили, как в том же возрасте стали жертвой насилия. — Я об этом даже не думал и ничего не вспоминал. — Знаете... У нашего разума есть способность... думать и рассуждать как бы вне области нашего сознания. Есть вещи, которые мы забываем, потому что не хотим помнить. Мы очень мало знаем о том, как работает мозг. Моя практика показывает интересную связь между событиями прошлого и нашими болями в настоящем. Иногда эти боли находят как будто бы физическое отражение наших душевных страданий. — И поэтому я ослеп? И терял способность ходить? — перебил его князь. — Из-за того, что вспомнил о чём-то и расстроился? Как такое возможно? — Я не знаю. Но я думаю, Вы не ослепли. То есть Ваше зрение в полном порядке и вернётся к Вам. Ваша болезнь, насколько о ней известно современной медицине, является одной из разновидностей расстройства нервов. Но причины её развития остаются загадкой. — То есть... Я не умираю? — с некоторым недоверием переспросил князь. — Нет, ни в коем случае. Ваши симптомы реальны для Вас... Но их не существует на самом деле. — Вы хотите сказать, что я сумасшедший? — Отнюдь. У меня есть гипотеза относительно причин этой болезни. Я наблюдал её неоднократно, хотя, признаюсь, у мужчины раньше не встречал. — Какова Ваша специализация, доктор Эттингер? — голос мужчины, уже совершенно спокойный и разумный, приобрёл уверенные в себе нотки человека, который привык, что ему давали отчёт. — Я... врач-акушер... работаю преимущественно в родильном отделении венской больницы. Но также областью моих научных интересов являются душевные заболевания... В юности, после окончания медицинского факультета венского университета, я имел счастье быть во Франции и обучаться также в Сальпетриере у доктора Филиппа Пинеля. Пока он говорил, князь продолжал держать его руку, и Эттингер обратил внимание, что рука эта стала горячей и влажной, а в самой его хватке ощущалось что-то взволнованно-трогательное. Так иногда держали её роженицы в тяжелых потугах, сжимая порой до сильной боли. Максим накрыл эту руку своей и начал тихо поглаживать, чувствуя, как хватка постепенно ослабевает. — Порой мне кажется, что я и в самом деле... на грани безумия. Я теряю воспоминания о событиях... мне снятся ужасные сны... — пробормотал он. — Но Ваш голос... он меня успокаивает. Почему-то мне хочется Вам доверять. Но Вы не представляете, в каком я положении... Мне необходимо быть здоровым! Мне никак нельзя сейчас заболеть! — Расскажите мне, как провели Вы тот день, накануне? Расскажите мне, когда Вы почувствовали, что что-то не так. Князь начал говорить, описывая свой день с утра, но так расплывчато и нечётко, что Максимилиан понял, что сам род его деятельности не позволяет ему быть откровенным. «Пока я не знаю, кто он, как его имя и должность, я не смогу разобраться…» Он знал, что должен спросить его, не употреблял ли тот спиртные напитки или иные изменяющие сознание препараты, со сколькими женщинами, в конце концов, он вступал в контакт в течение последних трёх дней, много ли спал, но не решался его перебить. У него создавалось странное впечатление, что князь описывает события не одного дня, а целой недели. Он также отметил, что тот с видимым трудом и смущением описывал своё посещение любовницы, а после — борделя. Он как будто стыдился себя и в конце даже добавил: «Мне всё время казалось, как будто бы я перестал быть собой. Зачем я пошёл к ней? Ведь я её не хотел… Это ужасно, но я ничего не мог поделать. Я как будто бы желал сделать себе ещё хуже… И видит Бог, это мне удалось… Чем я стал?..» Максимилиан подумал, что надо бы исключить сифилис и другие венерические заболевания, которые могут помрачать мозг. Очевидно, что князь мог не рассказывать личному доктору о своих похождениях, которых он очень стыдился. Вскоре взволнованность князя сменилась сонливостью. Максим помог ему лечь на постель и укрыл одеялом, и буквально через пару минут услышал тихое и размеренное дыхание. Его пациент крепко спал. Максимилиан выглянул за дверь и на этот раз увидел князя Разумовского, который беседовал с кем-то из слуг. Больше всего на свете Максиму хотел уехать домой, лечь в постель и уснуть. — Дорогой друг, скажите же, что с ним? — воскликнул, подойдя к нему, эрцгерцог громким шепотом. — Я не имел возможности провести полноценный осмотр. Но, по тому, что мне известно, у князя все проявления классической hysterismus. Эрцгерцог опешил. — Но как же... Но паралич... слепота... Вы хотите сказать, что он... притворяется? Ведь это... — он произнёс какое-то слово по-русски, но Максим не понял. — Отнюдь. Современная медицина относит hysterismus к вполне реальному нервному заболеванию. Его нервы, несомненно, в расстройстве. — Вы можете излечить это? Максимилиан молчал, а эрцгерцог пытливо смотрел на него, выжидая. Максим понимал, что от него ждут рекомендаций, «рецепта». Рецепта, который мог бы дать любой врач, прописав холодные ванны, травяные отвары, прогулки пешком и прочую дребедень, которая вряд ли поможет. — Мне нужно будет ещё раз осмотреть князя. Завтра, когда он проснётся, я готов навестить его. — Нет-нет! Вы останетесь до утра! — воскликнул Разумовский. — Завтра вечером у князя важный приём, ему нужно быть в форме, чтобы там появиться хотя б на полчаса! Как ни пытался Максим сопротивляться, но эрцгерцог уже пихал ему в руки деньги, которые ему даже некуда было положить. — Вы завтра получите столько же! О, я знаю, что жалование даже хорошего врача при больнице невелико! Его отвели в комнату, богато обставленную и предназначенную явно для важных гостей. Максимилиан так устал, что у него не было сил сопротивляться, и он заснул, едва голова коснулась подушки.

***

Было около семи часов утра, когда в кабинет, где уже сидели князь Дмитрий Нарышкин и Андрей Разумовский, стремительно и с рассерженным видом вошёл Фёдор Уваров. Оба мужчины, невыспавшиеся, раздражённые, при виде него только поморщились. — Не кричи только, Федя… — Нарышкин прикрыл ладонью глаза. — Все ещё спят. И Маша, и дети… — Нужно немедленно прогнать его, прямо сейчас! — с жаром воскликнул Уваров, падая в одно из кресел, да так, что то жалобно скрипнуло под его весом. — Этот докторишка… Ох, не зря он не понравился мне! Не зря я отговаривал вас ехать за ним! Нарышкин недовольно посмотрел на него и ничего не ответил. — Что ты узнал, Федя, говори уже! — Я почувствовал неладное сразу. В его облике. У него очень характерная наружность. Вызывающий взгляд! Мне показалось странным, что такой хороший доктор не получает продвижение по службе… Вас это не смутило вчера? Что о нём так мало известно? Так я смог кое-что разузнать! Я поехал в венскую больницу, я дошёл до управляющего и задал ему те вопросы, которые вы не задали! — Может быть, ты скажешь уже наконец? — рассердился Разумовский. — Доктор Максимилиан Эттингер действительно закончил с отличием венский университет, он был в числе лучших студентов! Он поехал продолжать обучение во Францию. И пробыл там с 1805 по 1811 год… Но он не просто там был и учился врачебному делу! О нет, доктор нашёл себе и другое призвание… Именно это увлечение привело к тому, что ему пришлось покинуть Францию… А здесь, в Вене, подвергнуться контролю тайной полиции за его взгляды. Теперь оба мужчины не сводили с Уварова напряжённого взгляда. Они развернулись в своих креслах и глядели на него в тревоге. — Я вам сразу скажу, почему доктор Эттингер не имеет признания и продвижения среди своих коллег по лечебному делу! Почему ему карьера быстро закончилась! — Уваров встал. — Эттингер — страстный, горячий, безумный почитатель Наполеона!