Цепной Улей

K: Высокие фигуры лиц из внутренних дел поворачивались в голубом игровом кубе с крутящимися колесами. Каждая из них что-то говорила, каждая была готова расплавиться, утечь с рваных ступеней вниз, сбежать, туда, в теплое, где-то без цели, где-то без намерений. Тривиальные институтские головы. Видели хоть одну мытую? Механики правосудия, извивающиеся в такт строя деталей. И я не среди них. И я другой. L: Что-то ударило меня о локоть. Судорога. Калий вымывает все, кроме плотных ревнивых сом. Черные окуляры позволяют их тщательно рассмотреть под моей мелованной кожей. Я не робот, мне тоже нужны хобби, вот они. Такой тип уже описывали, такие типы питаются цементом. Студентки часто поражаются тому, что у меня нет акне, но боятся ржавчины моей дермы, "я чувствую взгляд". Но как же люблю кожу, которую можно назвать подобной медовому шоколаду. В меру тонкая, дельно сладкая, идеальный размер плитки. Ни разу не слышал от её носителя кашля, всхлипа - медовая рука сеет тромбы в сосудах, это очевидно, но доказывать не собираюсь. Ни разу. И главное... ни следа от наручников. Мёд. В этом месте нет ничего реального, я слышу взмахи крыльев, хруст зубов, которых не вижу. Красный фон в голове, в детстве его назвали "интеллектом", а я знаю, что это замороженная смерть. Остановите колокол, вслушайтесь, поднесите свечу - не станет никакого разума. K: Пошла вон. Сколько нужно повторять? Давайте, меняйтесь, золотые, черные волосы - красные губы. Нет ничего материнского в вас, оттого и не будете бережены. Поговаривают - очередная поездка. Любуют меня по каким-то льготам сдать на права, чтобы охватить больше "составов". Какой же в этом смысл? Дайте мне газету на любом языке, дело одного учебника, неделя! И вот - остались "колонны". Поди же вон отсюда, кость, убери ее, пока не сомкнулась прахом! Пришлось встать, подойти. Салазки. Ватари вытянул штангенциркуль, идеальная гетерохрония. Звуки. Не от нас - от него. Он посмотрел на свои руки... омерзительно. Нет, не так. Мне нужен их холод. Бодрящий. Я попытаюсь проникнуть до него не через звон. L: Я вспоминал дом. Они были такими же, как и я, только периодизация давала свое, может, меня она тоже захлестывала, просто все отворачивались в удобную минуту и не обращали должного внимания. А ведь мне было обещано иное, чем им. Да, они изворотливые, снисходительные, ты даже не поймешь до какой степени, если не спросишь. Лучше не спрашивай. С ним, с убийцей не покаявшихся, с его великолепной подругой, чей открытый смертоносный фон никак с моим не сравнится, с ними я понял разницу викторианского времени и этого, нового, свободного от нации. Там - темный шоколад - горечь, там ты не тот, за кого тебя выдают. И эту горечь поглощают, и ей кивают головой, и она дает невообразимые силы, размах, песочный курган. А здесь ты скисаешь. И пусть, говорят, и пусть. Я почернею на чьих-то глазах. Я почернею на его глазах. Я упаду с глухим стуком картофельного мешка, и цепи уже не будет. И я увижу, чьи взмахи были за моей спиной, когда я раздражал периферию анализаторов. K: Гомон. Унисон. Мы идем в одном направлении. Ты насытился пыльцой, а я - маточным молочком. Гвозди выкручиваются. Время вышло. Рюк знал, что я - трутневая матка.