Недогадливая стая

Питер никогда бы и не признался в том, что отвратительные шипы впивались в душу, терзая ее. Почти доходили до сердца, обвивали легкие, спускаясь к ребрам. Он мог не дышать, или через раз. Потому что больно. Мало того, что впивались до хрипоты голоса, так еще и цветы, розовые лепестки, с сине-фиолетовыми крапинками, выплевывались вместе с кашлем и кровью. Кашель с кровью, замечательно. Он молчал, все время молчал, когда человек был ему симпатичен, настолько, что хочется обозначить своим. Взять ладонь, холодную всегда, тонкую, хрупкую, с родинками даже на кистях, в свою, большую и горячую, сжать; пройтись губами по нежной коже, а после зарыться в отросшие волосы, вдыхая чистый аромат дома, любви и нежности. Иногда в запах парнишки вбивался запах горечи, таблеток и… ненависти к себе? Это огорчало. Огорчало до скрежета зубов, до побелевших костяшек, которые белели при сжатии ладоней в кулаки. Когти он выпускал, царапая себя, отрезвляя. Пытаясь уйти от той фантазии, что Хейл-старший успел себе напридумывать. Будто говорил что-то. Что именно? Он не помнил. Кроме одной фразы, которая отметилась на затворках памяти, что всегда била по сознанию, отрезвляла. Он не твой, сукин ты сын. *** Сбежав к себе в комнату, он пытается не так громко кашлять – все же невзаимные чувства так губительно производили эффект, уничтожая. Денег насчет удаления цветов, корней, полноценно, было и не на одного человека. Но он не хотел, потому что большой минус операции – ты забываешь про человека и, возможно, больше не влюбишься в него. Да и в других тоже. Потому что еще не было таких случаев, когда после операций люди влюблялись вновь. После операции, удаления цветов и корней оставалась лишь…. оболочка. Кукла. Которая на автомате улыбалась, смеялась, воспроизводила хоть какие-то чувства и эмоции. Но поддельные. Это было и есть проблемой. Питеру этого не нужно было – он хотел оставаться таким же зомби-дядюшкой, заносчивым и саркастичным засранцем. Чтобы улыбаться в темном уголке белозубой улыбкой, говорить гадости, подначивать, но идти спасать. Всегда. В принципе всегда по одной причине – Стайлз Стилински. Который сейчас боком прижимался к Дереку, чмокал в ответ, грелся. Питеру было невыносимо, внутреннему волку, что был ранен шипами, отвратительными и ядовитыми, выл, почти ревел. От безысходности. Вздохнув и поморщившись от боли в груди, мужчина сделал глоток виски и посмотрел на луну. Все же решение, которое он принял, было правильным. *** - Итак, - проговорил мужчина средних лет, поправляя очки в круглой широкой оправе, - сейчас я пока вас оставлю, а через полтора часа вам введут анестезию, и мы проведем операцию. Не беспокойтесь, шансы на выживание всегда велики, 99.9%. Остальные по причине аллергии или отказа. Честно не понимаю, - Питер унюхал отторжение и отбитое желание, наконец, покончить с этим. Усмехнувшись, Питер, в больничной одежонке, кивнул и посмотрел в окно. На улице была прекрасная погода, несмотря на приближение Рождества. Снег еще не выпал настолько, чтобы можно было кутаться в несколько слоев. Он бы и рад отказаться от операции, но… Нет причин. Есть одна, но она, наверное, сейчас греется под боком племянника и ему все равно, что какой-то сумасшедший волк, но преданный до конца, сейчас полноценно лишал себя жизни. Потому что эмоции – это его жизнь. Вздохнув, Питер удивленно повернул голову и увидел в дверях Стайлза. Тот неловко улыбался, краснел и прокашлялся, показывая розовые лепестки. Он подошел к Питеру и обнял его, шепча «давай начнем все с начала, зомби-дядюшка».