Безымянная

Бесцветная кожа, бесцветные глаза, бесцветные волосы. Ровно что призрак. Время по каплям падает в грязную жестяную ёмкость с кровью, край которой был кое-где подернут отвратительной зловонной коркой. Вокруг темно, грязно. То ли прозекторская, то ли какой-то заброшенный подвал. Кровь внутри неё — не грязная, даже не красная. Удивительно нежное и чистое, почти выдуманное создание; и взгляд, настолько неосознанный, что не по себе сделается самому загрубевшему сердцу. Нежный цветок, искра, разжигающая ядовитое пламя жестокости-жалости. Плоская грудь щерится тонкими зубьями-ребрами, обезображенными массивными наростами от переломов. Каждый вздох, шумный, сиплый — единственное, что отличает её от свежего трупа. Свежее, свежее мясо, и взгляд — как у беспомощной скотины; осознание есть, сознания — нет. В идеальной игрушке что-то не так, что сулит её скорую фатальную поломку. Гладкий, неестественный, нечеловеческий — обрубок правой руки. Сетка вен на неестественно вспухшем от голода животе тянется к ногам, ветвится лопнувшими сосудами и стриями, синеющими от холода. Тяжёлая колючая рука гладит её по голове с нестерпимой нежностью и благоговением. Она почти не реагирует, только неопределённо мычит, когда пальцы задевают незаживающие корки в жидких волосах. Любому живому созданию приятны ласка и внимание. — Я хочу спать, — голос высокий, глухой, точно из-за стекла. Смысла в речи нет — все равно, что если бы заговорило растение или червь. Но пробирает до мурашек. У неё, кажется, перебит позвоночник. Где-то в грудном отделе, отчего атрофированные тонкие ноги, похожие на обтянутые пергаментом кривые ветки, безвольно болтались, периодически задевая за ржавую ножку стула. Сложно было даже угадать, где у неё колени, но, поднятая одной тяжёлой колючей рукой под них, другой — под спину, безымянная оказалась уложена на стол. Тень недоуменного взгляда создания, явно ожидающего оказаться на кровати, потерялась где-то в чёрноте потолка. Холодно. И жёстко — будут новые пролежни вдобавок к тем, что уже месяц как гноились, обнажая лопатки, несмотря на тщательный уход. Стук сердца не был похож на стук, скорее, на сдавленное ритмичное шипение. Слушать бы и слушать. С каждого редкого удара — по слезе из синюшно-красных глаз, когда-то блестевших благородной бледной зеленью. Голова будто не принадлежит телу, отсеченная кровоподтеком от жёсткой верёвки, того гляди отвалится, отколется, как у фарфоровой статуэтки, и даже не хлынет крови из горла, как бывало это с обезглавленными — она слишком красива, слишком уже нежива для этого. Удар пришёлся на затылок. Если когда-то снова откроет глаза — ничего не увидит. Не один раз за отвратительно долгий час она пробовала пить лекарство, но оно либо разливалось, то упав у неё из рук, то расплесканное судорогами, либо выходило обратно с надрывным кровавым кашлем. Надрез — как дьявол руку поведёт, из простого любопытства, и кружевным корсетом разходится прозрачная кожа, и мерещится предсмертный стон       и внутренности, в которые погружены дрожащие пальцы, нежные, склизские, ещё тёплые             восхитительно, умиротворенно и правильно                   мягкие.