Сожжённый мирт

Ему совершенно не хотелось здесь быть.

Гора разнообразных свежих цветов и букетов, завёрнутых в шуршащую бумагу полностью закрывала собой надгробие. А из-под них — из-под ярких бутонов — выглядывали уже размякшие, замёрзшие в звенящем январском воздухе, раздавленные весом всё новых и новых разноцветных слоёв лепестки старых букетов, которые никто так и не удосужился убрать, просто скрывая их другими. Гора из изначально красивых или даже прекрасных цветов стояла посреди кладбища, напоминая даже не кучи разномастного мусора на свалке, а перевёрнутую мусорку посреди аккуратных улиц. В руках Теодора тоже лежал букет. Аккуратный и скромный, он всё ещё лежал в его руках. Небольшой и не особенно яркий он всё ещё не лёг на могилу, принадлежащую сейчас, скорее умершим растениям, нежели Поттеру, чьё тело так и не нашли. В руках Теодора, в его руках — дрожащих от страха перед светлой стороной и тем, что они могут с ним сделать за то, что он пришёл сюда — лежал запоздалый и никому уже, кроме него самого, не нужный подарок мёртвому мальчику. Липкий снег, и так за последние несколько часов — и дней, и месяцев — засыпавший всё, что только мог, покрывший белым ковром дороги и здания, голые деревья — всё, кроме него самого; снова западал с неба, тёмного из-за заслонившего его туч. Он, бесшумно спускаясь, накрывал собой бутоны, валяющиеся на земле, ещё больше скрывая могилу, даря повод всем, кто хотел, забыть гриффиндорца, обречённого на смерть едва ли не с самого своего рождения. Сумеречный вечерний воздух, лишённый всех, даже самых крошечных, даже самых тонких лучей солнца смазывал выражение его лица, белоснежный искрящийся снег, скрывал звуки его дыхания, но ни тот, ни другой не могли скрыть его голос и искреннее намерение. — Эванеско. Его голос не дрожал, в отличие от рук. Его голос был лишён страха, чего нельзя было сказать о его сердце, которое бешено стучалос тех самых пор, когда раненный Поттер вернулся из лабиринта, и не успокаивалось до самых его похорон. Ветер вновь завыл, подняв в воздух и унеся с собой куда-то на запад все неаккуратно оставленные без присмотра вещи и не принося с востока почти ничего — только мороз и ещё больше снега. Ветер вновь завыл, ероша волосы Нотта, заставляя его ёжиться, жалеть, что он вообще сюда пришёл и растрёпывая цветы в его руках. Ветер вновь завыл, разочарованный и разозлённый оттого, что принесённый им холод не причинял глупому одиноко стоящему посреди кладбища человеку вреда из-за заклинаний. — Ну и что ты здесь делаешь, маленькая змея? — тяжело вздохнул, кто-то из близнецов Уизли, наблюдавших за ним уже добрых полчаса. — Пришёл тут, знаешь ли, — продолжил второй. — Букеты уничтожил… — И вы не то чтобы против этого, — деланно спокойно отмахнулся Теодор. — Так что перестаньте вести себя как ваш крикливый брат и притворяться. Он присел и положил свой букет на надгробие, не обращая внимания на два одинаковых сверлящих его взгляда. Он не закрывал глаза — не имел права не смотреть на могилу мальчика, спасшего его, близнецов, Шестого, заучку-Грейнджер — всех в этой глупой стране. Рута и розмарин, тёмно-розовые розы, аконит и эвкалипт. Цветы, что раньше лежали в его руках, говорили. Они шептали за него о благодарности, они бормотали вместо него неловкие извинения. Они говорили, а сам Нотт не мог даже слова сказать человеку, благодаря которому ему не пришлось принимать клеймо безумца. — Дайте мне две минуты, — попросил он негромко. — И вы сможете притвориться, что он был вашим другом. — Знаешь, — снова открыл рот какой-то из Уизли. — Не знаю, — оборвал его Теодор. — Я слышал, как ваша семья, «друзья Поттера», — он показал воздушные кавычки и продолжил, так и не повернувшись к своим собеседникам лицом. — Сетовали, что он умер невовремя, и им не удалось получить ничего из его денег. — Да, мы тоже это слышали, — кивнул подошедший рыжий. — Трижды вообще-то. — Поэтому мы и живём на Косом, а не дома, — добавил второй, встав с другой стороны от него. Братья вели себя так, словно за последние несколько лет ничего не произошло, словно они до сих пор учились в Хогвартсе курсе эдак на четвёртом. Они снова полу-игриво полу-серьёзно скалились, снова говорили, не умолкая, снова вызывали головную боль своей манерой заканчивать друг за другом предложения, фразы и даже слова. «И не только они, — поморщившись, подумал Нотт. — Почти все вели себя так, словно ничего не случилось». Мир двигался дальше. Мир двигался: снег продолжал падать, засыпая всё вокруг и покрывая все горизонтальные поверхности белым ковром; ветер продолжал дуть, так и норовя забраться под одежду; облака продолжали плыть по небу, то появляясь, то исчезая, то превращаяясь в тучи и разражаясь осадками, то просто растворяясь без следа. Мир двигался дальше. Взрослые ходили на работу, торговались за лучшую цену и просто гуляли по серым улицам; дети смеялись, играли в снежки и ходили на учёбу. Да даже те, кто казались ему самыми близкими Поттеру людьми жили дальше, как будто он был просто знакомым. Мир двигался дальше, но он не мог. Не мог ещё с тех пор, как им за ужином объявили о том, что шестикурсник гриффиндора — его ровесник, ребёнок — мёртв. Не мог ещё с тех пор, как услышал на поле для квиддича крик Амоса Диггори, склонившегося над своим сыном, который не двигался, не дышал — был мёртв. Не мог ещё с тех пор, как увидел, как его мать падает на каменный пол их поместья. Падает замертво. — Вы мне противны, — вздохнул Теодор, отвернувшись наконец от холодного камня с именем спасшего его мальчика. — Вам не нравится, что ваша семья так относится к смерти вашего друга, но, — он покачал головой и устало хмыкнул. — Но вы сами не лучше. — А вот теперь подожди! — возмутился кто-то из близнецов. — Вы ведь не хотите даже притвориться скорбящими, — закончил Нотт, не замечая того, что его пытались прервать. Мир двигался дальше, но он не мог. Не мог не потому что Поттер был ему сильно дорог — вообще нет. Не мог, потому что он его просто знал. Теодор знал, что Гарри — смысл в показных вежливости и равнодушии, если он мёртв? — не был Джеймсом, не был Лили и не был героем. Теодор знал, что Гарри любил летать, любил так сильно, что мог даже не заметить что на его руках появляются новые мозоли, а его мышцы рефлекторно напрягаются, словно ожидая привычной нагрузки. Теодор знал, что Гарри не был глупым и очень даже любил учиться, но даже не пытался стараться на занятиях, будто бы специально заваливая самого себя, держась где-то между удовлетворительно и выше ожидаемого. — Ты прав, — кивнул более спокойный Уизли. — Мы не скорбим. — Но, эй! — продолжил второй. — Это не потому, что он не был нам дорог. — Это только потому… — Что он бы не хотел… — Да прекратите вы! — не выдержал Нотт. — Вы всё равно должны же иметь хоть какое-то к нему уважение! Тучи постепенно освобождали небосвод, позволяя тусклому свету звёзд только поднявшейся убывающей луны опуститься на землю и осветить мир. Пятна света пробегали по лепесткам цветов единственного букета, прыгали по могильным камням, задерживаюсь на выбитых именах и датах. Они искрились, отражаясь от кристаллов снежинок, облепивших шапки близнецов. Они медленно шагали по их лицам, позволяя ему увидеть эти лисьи оскалы. — Вы ушли из дома, чтобы не слышать того, что говорят о Поттере, — хмыкнул Теодор невесело и прошёл мимо братьев. — Но что вы сделали, кроме того, что не оскорбляли его? Редкие деревья, растущие за кирпичным, покрытым инеем и толстой шапкой снега забором кладбища — холодным, как и всё сейчас в этой стране — качались из стороны в сторону, беззвучно вторя зимнему ветру. Их движения — интенсивные, но не резкие; плавные, но не медленные — напоминали ему движения самого Гарри, когда он расслаблялся, летая на метле или тренируясь в чарах и ЗоТИ. — Послушай, Нотт, — вновь заговорил один из Уизли, догнав его. — Я не хочу. — А тебе придётся. Петрификус тоталус.