but I’ll wait for you

- Мне приснилось, как мы кричали друг на друга. - Из-за чего? - Не знаю … Просто кричали. - А может тебе это не приснилось, а воспоминание промелькнуло. Хенджин сдержанно вздыхает и также выдыхает, смотря куда-то туда, где обычно звезды взрываются под давлением, не выдержав проверку временем. У Сынмина же там наоборот не звезды умирают, а две вселенные сталкиваются, смешиваются и хаос приносят в привычный уклад всего того, что там когда-то было. Старые детские наклейки на потолке, что в темноте светиться должны, в виде космических фигур, давно уже не видны во мраке, а при свете дня отдают отвратным зеленым цветом. Хенджину сейчас очень охота встать и содрать эти безделушки, которые больше раздражают, нежели успокаивают. Останавливает лишь Сынмин, который лежит рядом, спокойно читая статью в интернете по социологии. - Я вот на спотифае нашел подкаст про социологию. Правда, там описываются больше какие-то … темные темы? Например, про страх будущего, про группы смерти и их влияние, про искусственный интеллект и тому подобное. - Знаю, я видел, но мне не понравился ведущий. Очередная попытка поговорить заканчивается глупым молчанием обоих в комнате, освещенной лишь настольной лампой со стороны Сынмина. Его комната очень маленькая, буквально два на два, одна кровать у стены, письменный стол сзади и шкаф спереди. И им бы жаловаться на то, что слишком мало места, что им душно и тесно, но Хенджин все больше подмечает, что, даже лежа на одной с ним кровати, ему все также одиноко и скучно, как если бы он был здесь совсем один. Сынмин думает точно также. Когда-то эта комната, и даже квартира, была наполнена смехом, веселыми криками и просто иногда спокойными и приятными разговорами обо всем и ни о чем. Они своей маленькой компанией из восьми человек любили приходить к Сынмину в гости после пар или же на выходных, располагаться в гостиной, которая чуть больше, чем его комната, и веселиться там до боли в щеках и животе. Под конец дня Сынмин притаскивал гитару из детской (так все называли его комнату, потому что она больше походила на детскую, нежели на комнату взрослого человека), садился на диван и играл ту мелодию, которая подходила настроению. Парни подпевали, а потом передавали гитару из рук в руки, но их голоса при этом никогда не смолкали и не уставали. Прошло пять лет. У Сынмина остался только Хенджин, как верный пес, лежащий возле ног и сторожащий ту самую квартиру. Буквально. И не то, чтобы у Хенджина не было чувства гордости, принципов и так далее. Просто он действительно дорожит одним единственным человеком, связывающий его и те хорошие воспоминания, которые у него когда-то были. Например, посмотрев на спящего Сынмина, Хенджин случайно вспоминает их ночевку на даче. Сынмин тогда уснул самым первым, пропустив звездопад. Честно говоря, Хенджин тоже его пропустил, потому что слишком много любовался другом, который тихо сопел на его коленях. А однажды Хенджин стоял рано утром на кухне, готовил наггетсы к завтраку и вспомнил, как точно также пару лет назад он стоял на этой же кухне и готовил так пачки три этих наггетсов, чтобы всем хватило. Он улыбнулся этому воспоминанию, а глаза защипало. На долю секунды картинка размазалась, но ему не в первый раз игнорировать эти чувства. В то утро его еда подгорела. - Почему мы не можем поговорить нормально? Скорее, это был риторический вопрос. Сынмин немного напрягается, ибо понимает, что статью он спокойно теперь не дочитает, но и на вопрос друга отвечать не спешит. Он сам не знает. - Помнишь, мы когда-то были не разлей вода? Я даже сейчас не про парней, а про нас с тобой, - у Хенджина в глазах та самая детская надежда, как у пятилетнего ребенка, караулящего деда мороза в новогоднюю ночь, - что случилось, Сынмин? - Если бы я знал. Зато честно. Огонь внутри пылает, не утихает, собственный Кальцифер никак не сядет на одно место и не согреет, только жжет сильно и больно. Сынмин уже и не помнит, когда был спокоен в последний раз. Не помнит, когда срывался (если так можно сказать) на своего друга за дело. Такое чувство, что вся эта связь, тонкая красная нить, связывающая всех их восьмерых, не просто так стала рваться на куски потихоньку, понемногу. В конце концов остались лишь две хрупких ниточки, которые ели как выдерживают, но не сдаются – они. Почему Хенджин до сих пор сюда приходит? Гостиная покрылась пылью, там даже лампочка перегорела полгода назад, но никто ее менять не собирается; а детская уже совсем поблекла, больше на нервы действует. Трещины в стенах и между оконных рам приносят с улицы холодный зимний ветер, а мятое одеяло давно не греет. Гитара сломана. Хенджин одним вечером пытался натянуть струны, как когда-то учил его Сынмин, но застав за этим делом, тот лишь разозлился и швырнул инструмент в другой конец комнаты. Гитара до сих пор там лежит, так и не тронутая. - Я знаю, что веду себя отвратительно. Сказать, что Хенджин удивился – ничего не сказать. После прошлого ответа парня, он, как обычно, отвернулся лицом к стене, пытаясь уснуть с обидой в сердце и с болью в руках. Неожиданное продолжение от Сынмина стало грозой среди ясного неба, китом в аквапарке, северным сияние на юге. Удивительно. И это лишь начало монолога. - Я знаю, что я ужасный человек. Возможно, именно поэтому от меня все начали отворачиваться, они узнали кто я есть на самом деле, - Сынмин закрывает ноутбук, не выключая его, кладет на пол, выключает лампу, кутается в одеяло и отворачивается от Хенджина. Он знает, что тот смотрит на него, как на восьмое чудо света, но знать одно, а выдержать взгляда – другое, - и единственное, что я не понимаю … Почему ты здесь? На ладонях Сынмина целые лунки от ногтей, потому что Хенджин спрятал все лезвия в отдельный ящик под замок. У Сынмина постоянно больное горло, потому что боль, что так не может вырваться наружу, застряла где-то там, внутри и скребет-скребет-скребет, как уличные кошки в витрины мясного магазина. - Я стараюсь, правда стараюсь. Я все понимаю. Понимаю, что не должен повышать голос, не должен закатывать глаза, когда ты меня что-то просишь, и говорить так, словно ты самый надоедливый и тупой человек, которого я встречал в своей жизни. Я не должен уходить с кухни, когда ты приходишь туда, даже если я туда сам только что пришел. Я не должен злиться на то, что ты совершенно обосновано обижен или игнорируешь меня. Я не должен злиться, когда ты мне звонишь. Я не должен показывать всем своим видом, даже чувствовать это, что мне противно, что ты рядом. Я не должен … Прости меня, я много чего не должен. Сынмин, словно призрак, встает с кровати и уходит в гостиную, туда, где все только-только начиналось. Их симпатия, привязанность, дружба, любовь, ссоры и ненависть. Все это пускало свои корни именно в том месте, где пауки уже давным-давно устроились и в углах паутины по пятнадцатому кругу плели. То, что сейчас услышал Хенджин, останется с ним на долго. Он не будет бежать сейчас вслед за ним, как тот самый верный пес со слишком тугим ошейником и натянутым поводком. Но Сынмин попытался, он сказал что-то, а это уже - прогресс. Он понимает и осознает то, что делает, просто что-то внутри него не может поменяться. Или же он сам не хочет … Нет, хочет, определенно хочет. Хенджин когда-то наивно полагал, что сможет помочь своему другу. - Я не оставлю тебя одного, слышишь? Да, все они ушли, но я-то здесь. Сынмо … Возможно, Сынмин действительно был тем самым, кто начал рушить их атмосферу. У него слишком часто под конец случались перепады настроения, пассивная агрессия стала уже не пассивной, а в ходе ссор за языком он совсем не следил. Сынмину нужно было внимание, но, когда к нему обращались, просили обратить внимание не на себя, а на проблему, он сразу превращался в черта, говорил, что они не понимают и вряд ли поймут. Когда Феликс начал ронять тихие слезы на свои веснушчатые щеки, терпение лопнуло у всех. В тот момент что-то поменялось. Сынмин вдруг резко понял, что довел лучшего друга до слез, но был слишком тупым? Слепым? Эгоистом? Он осознал, но признавать ошибок не захотел. Стоял на своем, делал вид, что ничто его не касается. - Когда осознаешь свои ошибки, когда поменяешься, звони. Мы будем рады слышать того старого друга, который любил наклейки, музыку и пометки в книгах, который ценил здесь каждого за то, какие они есть. Ценил, а не осуждал, — это были последние слова Чана, которые услышали Сынмин и Хенджин. Последний почему-то остался. И это бесило. - Проваливай, иди тусоваться с ними. - Сынмо … Хенджин еще раз посмотрел на звезды на потолке. Они действительно ужасные. Они раздражают. Но вот что интересно … Почему Сынмин их не отклеил? И это была надежда для него. Может быть, Хенджин и не был его тем самым теплым воспоминанием из тех времен, но вот наклейки … - Когда ты их сорвешь, вот тогда я и уйду, - мягким шепотом сказал скорее себе, нежели другу, который все равно не слышал. Он снова отвернулся к стене, которая отдавала морозом, собственно, как и все в этой квартире. Это точно была не победа, но хоть что-то. И это точно был не конец, возможно, даже начало чего-то нового. Пугало ли Хенджина будущее? Определенно. До дрожи в костях и головной боли. Готов ли он еще немного потерпеть? Пока клей на потолке не иссохнет, и маленький уголок звезды не начнет тянуться к нему.