Антиной

      Вера сжимала маленькую потную ладошку Саши, они обе стояли на пороге детской стоматологии, на границе между тёмным, прохладным и воняющим хлоркой сумраком — и жаркой летней действительностью. Один шаг — и они тут, на раскалённом асфальте в уличном гомоне летнего города, а холодный пот, визжащая бормашина и прочие страхи — там, позади. С собой они уносили полный рот кровавой ваты, оставляя в просторных гулких кабинетах вырванный молочный зуб Саши. — Как хорошо-то, а? — Вера сказала это в тёплую пустоту полуденной улицы, в эти пальмы и торчащую щупальцами вверх агаву. Всё это украшало круглую клумбу у старого дворянского особнячка, где теперь лечили детские зубы. Это была свобода! Саша промолчала, щурясь и коротко вздохнув, покосившись снизу на маму. Полный ваты рот не давал ей говорить, но между ними всё было оговорено заранее. За этот зуб полагалась кукла в костюме феи, стоила она недёшево и за ней, скорее всего, потом нужно будет специально ехать в Пятигорск, но это всё тоже обсуждалось. Припухшая щека ребёнка очень пугала и было хорошо понятно, что компенсация за такое лечение полагалась в высшей степени превосходная. — Погадаю! А дай погадаю тебе, милая, — за ними увязалась позолоченная цыганка, держащая крошечного смуглого ребёнка наперевес, головкой вперёд, как автомат. — Щас усё расскажу, усё поведаю, что случится с табо-юу! — она неслась за ними, метя пыльный асфальт оборчатыми тёмными юбками и гремя тяжёлыми серьгами. — Нет у нас денег! Вон, всё отдали туда, — Вера кивнула головой в сторону детской стоматологии, смотревшейся отсюда, с края площади, пряничным домиком с зияющим провалом готической каменной парадной. — А ты браслетик мне вон энтот подоришь? Подоришь, а? Тут цыганское дитя возопило и, вцепившись как обезьянка, в занятую работой мать, описалось. Прямо на рукав, на пышущий жаром асфальт и даже, скорее всего, на веющийся по ветру край материнской юбки. Эта авария сбила со следа бойкую цыганку, и пока она, хрипло поругиваясь, разбиралась с проблемой, Вера и Саша уже успели нырнуть в прохладную тень главного городского универмага. Когда-то у Веры здесь работала бабушка, и она до сих пор помнила подземные подвальные ходы подсобок и даже тот запах, лежалого стирального порошка, плесени и дешёвых, ещё советских духов. Здесь всё, всё совсем поменялось, но остались толстые, прозрачно-зеленоватые витринные стёкла от пола до потолка; всё та же прохлада и временами, как казалось Вере, снизу доносился тот самый запах. Или не казалось — скорее всего, так оно и было. Мощное и кондовое советское прошлое настырно проглядывало сквозь гламурный, наносной глянец нескольких последних десятилетий. Совковый костяк был крепок и на нём нещадно ехали дальше и дальше, не собираясь подновлять и вкладываться в укрепление несущей конструкции, а только подкрашивая и меняя дешёвые вывески с красными китайскими огоньками. Саша ожидаемо помалкивала, только требовательно тянула в сторону игрушечного отдела и уверенно пыхтела. Да, ребёнок знал своё право — сегодня они будут заходить во все попутные лавочки и покупать много всякой приятной и одинаково бестолковой детской мелочи — и Вера была согласна почти на всё. Они вышли из универмага, как вынырнули из прохладного, мутно-зелёного озера, и снова их со всех сторон окружила бесцветная от южной жары, пылающая зноем улица. Лесистые горы, берущие городок в чашу своими туманно-синими краями, только отсюда казались воплощением прохлады. Нет, даже в парке сейчас было жарко, даже в старых, просевших вниз от времени номенклатурных санаториях с их каменными балюстрадами и тисовыми аллеями. И пока добредёшь до этого парка, пока напьёшься там действительно холодной минералки в тенистых бюветах — обратный путь только станет длиннее в два раза, а это того не стоило. Они с Сашей устали, и чувство окрыляющей свободы и радости, что детская стоматология позади, заметно таяло. Оставалось умиротворение и ровное, неспешное особенное счастье, которое бывало только летом, только тут, в городе Вериного детства, по дороге в синий побеленный бабушкин дом. Вера шла по теневой стороне улицы, подныривая кое-где под вишни; мимо цветных ставен и наглухо забитых, никогда неиспользуемых вычурных парадных в старых одноэтажных домах. Саша неслась рядом, не выпуская её руки, изредка подпрыгивая на ходу, забегая чуть-чуть вперёд матери и снизу поглядывая вверх, на Веру. На шее у девочки висели новые стеклянные бусы, а по ходу движения, на Ессентукской, был ещё один армянский магазинчик, на который Саша тоже имела свои планы. И она потянула туда Веру, мыча и повелительно указывая нужное направление. И Вера пошла, смеясь и изображая преувеличенное сопротивление, дурачась и подыгрывая расшалившейся Саше. В маленьком армянском магазинчике было жарко и сумрачно. Этим заведением, по-видимому, владела одна семья, многих молоденьких девчонок-продавцов Вера уже знала и здоровалась с ними при встрече. На летних каникулах они частенько менялись, возвращаясь с учёбы, приезжая домой из больших городов и подменяя старших. Саша притихла, и проходя вдоль короткого деревянного прилавка, молча показывала пальцем, что хотела, посматривая на Веру. — Дома есть, Саш. Нет, это нам нельзя, это же химия страшная, ты что? В Вериной сумке уже был пакет подтаявших конфет, карамельная «соска», пачка белёвской пастилы и апельсиновая аскорбинка, купленные в городе, то есть в самом центре, а дома дожидался арбуз и вчерашние черешни с колхозного базара. Но Саша не унималась. Всё купленное раньше, оставленное дома — это уже не имело той ценности, разнузданное пост-стоматологическое потребление и азарт юного покупателя требовали продолжения. Вера ленилась вдаваться в объяснения, поэтому она покорно следовала за дочерью, вяло и безмолвно протестуя против безудержного кутежа. Постепенно они подобрались на кассу, имея в активе бутылку «Смирновской» и одну карамельку в шуршащей бумажке в виде плоского медальона с цветочком. На кассе было разложено ещё больше детских соблазнов — разнообразные китайские жвачки и сосательные шарики на пластиковых палочках, крошечные шоколадки и съедобные браслетики на ниточке — но Вера была непоколебима. А Саша, войдя в роль, и всё ещё так и не расставшись с ватой, тихо мычала и, тронув пальчиком очередную заманчивую сладость ядовитой расцветки, снизу вверх серьёзно и вопросительно смотрела на мать. И только сейчас Вера увидела молодого армянина на кассе. Примерно её ровесник, бледно-смуглого оттенка, свойственного только кровным южанам, не терпящим яркого солнца. Тёмные кудри, брови вразлёт; строгий и красивый, он молча смотрел прямо на неё. «Антиной прямо», — отметила про себя Вера, немного растерявшись от такого совершенства. Раньше она его здесь никогда не видела, и прямой взгляд тёмных, внимательных глаз смутил. — Здравствуйте, — она первая поздоровалась, чтобы прервать неловкое молчание. — Добрый день. Пакет? — Нет, спасибо, — Вера вздохнула, осторожно убирая руку Саши, которая продолжала свою игру — тыкала во всё подряд у кассы, вопрошая со звуком: «М-мм?», — всё поглядывала на Веру. — Не «м-м», хватит, не балуйся, Саша! — Вере стало неудобно, она смутилась и уже подумала, что пора бы выплюнуть эту вату, и что нужно это сделать прямо за порогом магазинчика, в первую же урну. Она складывала свои нехитрые приобретения в сумку, всё ещё ощущая взгляд кассира. — На, Саша, возьми, это тебе, деточка, — Антиной привстал, прихватил парочку шоколадок, карамельный браслетик, ещё что-то и вручил ворох сладостей Саше, которая, поджав губки, уже отошла от кассы на один шаг, глядя на него во все глаза. А Вера растерялась. Она ринулась обратно к кассе, бормоча что-то наподобие: «Давайте я заплачу, ну что вы, нам не нужно». Но то, каким холодным взглядом окатил её этот красавец, Веру остановило. — Не нужно ничего, всего вам доброго, — он ответил ровно и подчёркнуто спокойно, почти с незаметным акцентом, усаживаясь обратно и отворачиваясь. Показывая всем видом, что разговор окончен и обсуждать тут больше нечего. — Саша, а спасибо сказать? — и Вера сразу же осеклась, тут же вспомнив о проклятой вате, — спасибо вам большое. — Только сейчас она подумала о том, как они обе выглядели у прилавка и у кассы. Ребёнок — немтырь, выпрашивающий у хорошо одетой матери дешёвые конфеты и мать — жадюга. Она вышла из магазина с прямой спиной, снова встретив на пороге удар в лицо солнечного света, белое сияние раскалённого асфальта и безмятёжность синих небес. Саша уже сама догадалась освободиться от ватных тампонов, добежав до ближайшей урны, сжимая в маленьких руках свои новые трофеи. А Вера, медленно следуя за дочерью по Ессентукской, почти не ощущала жару. Она всё думала, что нужно бы вернуться назад, подойти к этому прекрасному, презрительно-осуждающему Антиною — и всё рассказать. Что только сегодня они удалили молочный зуб, что её ребёнок — не немтырь, а рот всего лишь набит ватой, и что она, Вера, не жадина. Что они уже скупили почти всё, что могли, в городе. Что шоколада столько Саше нельзя, у неё же реактивный панкреатит после вирусной ещё не снят, да и кушать им пока час примерно нельзя, а ребёнок же кинется сразу на шоколад — а куда, ну куда его столько?! На противоположной стороне улицы из скрипнувшей калитки под виноградом вышла сушёная древняя старушка в светло-голубом халатике и белоснежном платочке. Опираясь на палку, она, не торопясь, ковыляла в кружевной акациевой тени к своим ставням, поворачивая щеколды и отворяя их. Солнце переходило на другую сторону улицы. Но возвращаться вот так, с этими дурацкими объяснениями, было как-то неловко; Саша, уже пробуя лепетать что-то, с непривычки шепелявя, требовала «сколее домой», чтобы обследовать в зеркале нанесённый стоматологом ущерб и начать осваивать заслуженные трофеи. Да и вообще, как-то это всё было не к месту. Вера наклонилась к дочери, вытерла детский рот платочком и клюнулась поцелуем в горячую щёчку. Почему даже на самой жаре дети всё равно такие же горячие? «Почему мне сейчас так стыдно? Да какого чёрта? А этот Антиной — боже мой, до чего же необыкновенно, сказочно красив…»