Ты и я

Кровать чуть скрипит от движений, Антон все пытается принять более удобную позу, подогнув под себя длинные ноги, и облокачивается на стену. По коже сразу бегут мурашки, от прикосновения горячей кожи с обжигающе холодной стеной, он чуть дёргается, привстав, и кровать снова скрипит в тишине комнаты. Сумрак, самое позднее время ночи перед самым рассветом, тишина оглушает, словно вакуум, образовавшийся в помещении, съедает все нежелательные звуки, оставляя еле слышное дыхание двух людей и тысячи так и не сорвавшихся с обветренных губ слов. Скомканное одеяло, мягкий хлопковый плед и разбросанные по кровати подушки, а за окном темнота и чуть виднеющие лучи восходящего из-за горизонта солнца. Еще еле заметные, чуть светлее непроглядного черного неба, с россыпью миллионов звезд, раскиданных тут и там, словно нарочно. Лёгкая штора, отодвинутая в сторону, чтобы не закрывать вид и не мешать, трепыхается от прохладного ночного ветра из открытого окна. Чужие холодные пальцы комкают растянутую домашнюю футболку в нервном жесте, но Арсений не отводит взгляд от окна, где с каждой секундой, просиженной так в тишине, алеющими росчерками покрывается небосвод, освещая пустые безлюдные улицы. Сизый, плотный туман стелется по городу, скрывая от любопытных глаз все то, что нежелательно знать и видеть. Антон, хмыкнув, убирает руку и тянется за валяющимся на полу рюкзаком. Вытаскивает мятую пачку с одной единственной сигаретой и, чиркнув зажигалкой, подкуривается, слышно затягиваясь. Арсений морщится от сигаретного дыма, отдающего горечью на языке. В голове тысяча и одна мысль, но набраться смелости они так и не смогли. Все пытаются скрыть друг от друга все то, что очевидно для всех, прячут в глубине души, за семью замками, дрожа в страхе, что другие узнают. И даже не допускают мысли, что и так все давно понятно. Понятно по их взглядам, направленным друг на друга в те моменты, когда думают, что незаметно, что могут втихомолку разглядывать чужой, но в тоже время такой родной профиль лица. Арсений все чаще и чаще засматривается на смешную, немного милую родинку на кончике носа у Шастуна, отводит стыдливо взгляд, тут же отворачиваясь, когда Антон замечает пристальное внимание. Делает вид, что ничего нет и не было, опасливо оглядываясь в надежде, что никто другой не заметил робких секунд любования. Чуть вьющиеся волосы отдают рыжиной в огненных лучах заката, когда они медленно идут домой, еле переставляя ноги от усталости. Молчат привычно, не желая навязываться да и не зная, что сказать. Бояться всего того, что хочется, что в головах твориться, а на сердце пожаром таким же ярким, ослепляющим, как солнце. Робкие касания, заставляющие краснеть и стыдливо прятать взгляд, тихие вздохи и неровный румянец на щеках от одних лишь мыслей. А желание с головой топит в черном омуте. Арсений готов задыхаться зеленью чужих глаз, зная редкие карие крапинки в них наизусть, даже не догадываясь, что Антон точно также тонет в синеве его глаз. Его словно током бьет, заставляя замирать каждый раз в ступоре. То самое чувство перед прыжком в глубину, когда тело застывает статуей, а легкие делают еще один вдох, закрывая глаза и отталкиваясь от земли. Антон боится, что такой вдох может быть последним, и он не сможет всплыть, слишком глубоко уходя под толщу воды. В его глазах Антон тонет без возможности выбраться на берег. — Ты знаешь, что такое оксюморон? — вдруг хрипло от долгого молчания говорит Попов. Антон вздрагивает, глубоко задумавшись, делает последнюю затяжку тлеющей сигареты и переводит взгляд на темную макушку. — Нет. Вообще никогда не слышал. — Оксюморон — это стилистическая фигура, соединяющая два противоположных по значению слова. Например, «оглушительная тишина», — говорит он, понимая как точно сейчас попал в цель. — «Белая ночь» как в Питере. Я уверен, что ты тоже можешь придумать оксюморон. — Соус кисло-сладкий есть такой, — подумав говорит парень. Арсений кивает, вдруг так резко и неожиданно поворачиваясь к нему лицом, Антон не ожидает и снова натыкаясь на взгляд чужих глаз — тонет, хватая воздух открытыми губами. Но тут же встряхивает головой, отгоняя наваждение, переводит взгляд на свои руки и говорит: — Грустная радость? — Скорее тягостное счастье, — отвечает Арсений. — Теперь я… «живой мертвец». — Прошедшее будущее. — Страшная красота. Арсений делает небольшую паузу и бормочет еле слышно: — Ты и я. — Что? — Мы с тобой два человека, которые не имеют ничего общего, но нам интересно вместе проводить время. Мы «оксюморон».