Он решил всё за двоих.

      Он решил всё за двоих. Решил, что теперь мы вместе, что нам жизненно необходимо жить вместе в Москве, что теперь нет нас по отдельности, есть «мы». Я совсем забыл, что такое личное пространство, одиночество и тишина. Антон изменил обычный уклад моей жизни. Сумбурный, экспрессивный, влюблённый и молодой, он ворвался в мою жизнь со своими чувствами, будто ураган, и я позволял ему, потому что любил. Любил с самого первого дня знакомства, но никогда не давил своими чувствами, пока не стал замечать долгих взглядов, нежных «случайных» прикосновений, нашу эту невероятную химию и его мурашки от моего дыхания, если я оказывался за его спиной на сцене.        Он часто решал за нас двоих. Что мы сегодня будем на ужин или на какой фильм пойдём в кино, куда уедем отдыхать от посторонних глаз и из-за чего поругаемся в очередной раз. Я позволял это, потому что Антон всё время сомневался в правильности своего выбора относительно меня. Нередко прогибался под «нормы» общества, потому что «любовь между мужчинами — это противоестественно»; прятал глубже свое реальное «Я»; думал, что он какой-то не такой, что с ним что-то не так и это нужно исправлять; шутил, что все мы натуралы до первого Арсения. Мне всегда было больно и сложно это слышать, но я не позволял его непринятию сломать и меня. Два сломанных человека уничтожат друг друга, спалят в пламени своих эмоции, и от их невероятной любви останется лишь выжженное поле и ничего живого.       Я поддерживал его, много и долго разговаривал. Я был рядом, когда он отгонял от себя и говорил, что нам пора это заканчивать, вновь решая всё за двоих. Я спасал его от него же самого. Я думал, что справляюсь; думал, что ему будет легче преодолеть страх, если я буду рядом, но и я ошибался. Оказалось, что нельзя спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали, того, кто не поборол свой страх перед обществом, «друзьями» и осуждением, того, кого загнали в рамки и условности. Однако я всё равно упорно продолжал бороться за него, за нас, хоть и терплю поражение раз за разом. Антон поднимал белый флаг каждый раз, выслушав аргументы, понимая, как безгранично я люблю его и хочу помочь, каждый раз он утыкался мне в шею и шептал: «Арс, я так устал, так устал, я не думал, что любить так сложно». Этого косвенного признания в любви мне всегда было достаточно, чтобы думать, что этот бой я выиграл — бой, но не войну, войну с самым любимым, незаменимым, важным, насущным, настолько нужным, что от любви воздух в лёгкие не заталкивался.       Однажды, в один из летних дней нашего третьего совместно лета мне пришла СМС-ка: «Ты скоро? Я хочу с тобой поговорить». А я уже знал, что он мне скажет, знал, что опять буду убеждать его в том, что всё не так, что есть выход, что мы неплохо скрываемся, что пока мы рядом и живы, то любую сложность преодолеть возможно, даже если потребуется куча времени, сил и ресурсов, даже если в итоге ничего не выйдет, мы хотя бы попробуем; а он снова будет стоять на своём, пока его силы не иссякнут, не закончатся аргументы и он сдастся на некоторое время. А я вновь в этот период затишья буду доказывать, что и он, и я нормальные, что наши отношения нормальные, что только нам решать, как и кого любить. Он будет кивать понурой головой в знак согласия, прятать взгляд в пол, но черти внутри его головы не дадут ему, как и мне, спокойно существовать. Антон будет бороться с ними, ради нас, ради тех чувств, которые живут в нашем доме, но, как показывает практика, безуспешно, он проиграет схватку со своими демонами, как и сотню раз до этого, а я просто буду рядом, буду держать его руку в своей, просто любить, просто ждать.       И вот мы, в который раз за последние полтора года, сидим на диване в нашем доме, и его взгляд снова наполнен болью, горечью, сожалением и виной. И смотрит он своими зелёными глазами, цвета летней травы, прямо в душу, а я смотрю куда-то сквозь него, я устал, без сил, пуст настолько, что моей любви не хватает даже на меня, что уж говорить о нас двоих. Мне хочется стабильности и покоя, но я не могу, да и не хочу отпускать его. Слишком сросся с Антоном, впитал его своей кожей, хребтом прирос, в кровь его впитал, слишком привык, стал зависим, утонул в этом, в нашей запретной любви, в наших отношениях.        Он берёт меня за руку, начинает тихо и хрипло говорить, его голос дрожит, глаза краснеют, а я не слушаю даже — выучил его речь наизусть за столько совместных лет и столько попыток Антона разобраться в себе и в нас. Антон всё говорит и говорит что-то, его рука всё крепче сжимает мою руку, так что короткие ногти впиваются в мою кисть, но я не чувствую дискомфорта, я просто жду, когда он закончит очередную тираду о невозможности быть вместе долго и счастливо, о поломке Вселенной, потому что такой любви, как у нас, просто в природе существовать не может. Сегодня почему-то он особенно долго тянет слова и предложения, будто готовился не один месяц. Перевожу взгляд от его лица к настенным часам — с моего прихода домой прошло целых двадцать минут, обычно наш «серьёзный разговор» не длится дольше десяти — видно, готовился, искал противовес моим аргументам, нашим чувствам, своей любви, но тщетно, этой высокопарной речью он не убедил даже себя.       Антон, заметив, что я его слышу, но не слушаю, разжимает мою ладонь, отодвигается подальше и медленно выдыхает, обречённо, я бы сказал. Я удивлённо смотрю на него, но он молчит, и я замечаю пустоту в его взгляде, но не придаю этому должного значения — он тоже устал, сам от себя устал, от сомнений вечных устал; затем он встаёт, целует меня в висок и выходит из комнаты на кухню. Я пожимаю плечами, стряхивая с себя тяжесть этого разговора и ступор.       На кухне уже кипит чайник, Антон стоит около плиты с двумя чашками в руках, оборачивается на мои шаги, ставит кружки на стол и упирается взглядом в пол, грустно улыбается мне. Подхожу ближе и обнимаю его:        — Всё будет хорошо, Тош, — бессмысленно и будто бы себе говорю я и целую его в губы, он крепко обнимает меня и отвечает на поцелуй нежно, преданно и любяще.       — Всё будет хорошо, Лисёнок, – вторит мне Антон, прямо в губы, выдыхая каждое слово медленно, чтобы я успел его вдохнуть, впитать и быть уверенным в этом «хорошо». Да и вроде всё нормально, но моя интуиция неприятно колет, мысли роятся в моей голове, а поймать их не получается.       После нашего «разговора» прошло три месяца тишины, спокойствия и стабильности. Антон будто успокоился, стал чаще улыбаться, мы всё больше проводили времени вместе, даже съемках осеннего пула он не бегал от меня, как от прокажённого. Казалось, что всё у нас хорошо, как и пообещали тогда на кухне друг другу, но что-то не давало мне покоя, только вот что именно — я понять никак не мог или просто не хотел, надев розовые очки, в очередной раз принимая действительность Антона, да и портить всю ту «идиллию», что была у нас все эти месяцы, вовсе не хотелось.       Моя интуиция никогда меня не подводила — паучье чутье, как говорил Антон. Всё случилось, когда я уехал в Питер на три дня на съемки, три гребанных дня. Все эти дни мы были на связи 24/7, обменивались фотками — он с моторов финала «Команд», я в гриме со съёмок очередного сериала, созванивались по FaceTime, я ни на секунду не усомнился в нашем «хорошо». Антон потрясающе пускал пыль в глаза, был участлив, весел. Когда пришло время мне возвращаться обратно в Москву, Антон предупредил, что не сможет встретить меня в аэропорту из-за съёмок «Контактов», но я знал, что они отсняли выпуски до мая, что у Антона практически полугодовой отпуск, который он вымаливал у Стаса для поездки на зимовку на Бали — мы мечтали об этом путешествии три совместных года, я и не настаивал на встречи в аэропорту, предвкушая нашу встречу без лишних глаз, надеялся на сюрприз дома. Я прощал ему мелкую ложь, когда она была оправдана.        Дома, когда я зашёл, меня никто не встретил. Я сразу всё почувствовал, я всё понял, я сразу всё понял. Стены начали давить на меня, было давяще тихо и пусто. Я прошёл в комнату и увидел шкаф с открытыми дверцами и пустыми полками, я заглянул с опаской в ванную, но на полочках, отведённых для Антона, вещей не было. Я чувствовал себя героем дешёвой мелодрамы. В нашей квартире не осталось ничего от Антона, будто все эти три года я жил один, а его придумал. Даже гребанную зубную щётку он забрал. В висках пульсировало, в глазах мутнело, боль огромным комком скопилась в области солнечного сплетения и не давала вдохнуть полной грудью. Осознание айсбергом придавило меня, мой воздушный замок с надписью «всё хорошо» растаял на глазах, а за ним пряталась помойка, смердящая и полная нерешённых вопросов, невысказанных слов, незамеченных переживаний Антона. Я настолько был пуст и поглощён своей болью, что не заметил, как проиграл целую войну, потому что выигранные мною ранее бои не имели никакого значения, потому что нашей любви не хватило на нас двоих. Антон опустошил сам себя вечными переживаниями и вечными «но», сжёг дотла все наши чувства, упал в бездну своих переживаний и тонул там, но создавал иллюзию «хорошо», а я опрометчиво верил этому, не желая замечать, как всё рушится. На негнущихся ногах я прошёл в кухню. На столе стоял чайник и моя чашка с ещё тёплым чаем, на холодильнике записка, на которой красивым, но явно дрожащим почерком выведено: «Прости, но я люблю тебя. Да именно так, прости за любовь, прости, что именно я люблю тебя, а не кто-то более свободный и принимающий себя. Я устал, я пуст, мне без тебя невозможно плохо, но с тобой невероятно сложно. Я ушёл, потому что трус, я не готов прогибаться под мир, и мир сломал меня, и вместо борьбы я выбрал поражение. Ты верил в меня слишком сильно, мне жаль не оправдывать твоих ожиданий. Не пытайся связаться со мной, я не вернусь. Ты больше не увидишь меня, как будто меня никогда и не было. Ты сильный и справишься, я верю в тебя. Так правда будет лучше. Лисёнок, тебе без меня будет лучше. Прощай».       Я медленно опустился на стул, держа в руках записку, написанную самым дорогим человеком в моей вселенной. Мои руки дрожали, слёзы безмолвно скатывались по щекам и капали на буквы, размывая их. Я не верил, что это происходит со мной в реальности. Боль заполнила всё пространство нашей квартиры. Меня ведь не было всего лишь три дня… а он снова всё решил за нас двоих.