Эццелино

      — Смеешь противиться воле своего короля, дитя? — улыбка черной трещиной уродует лицо; Трандуил кривит губы, и смеется тихо, ломко да мертво. Пальцы прижимает ко рту, голову задумчиво склоняет, чуть хмурится в удивлении почти детском.        Вчера, на рассвете, случилось Великому Лесу королеву потерять, а ему вдовцом стать — по своей вине, по ее ради сына жертве. Забавно: она, верно, думала, что он — последний в этом мире, кто сумеет их дитя сберечь, и поспешила, поражение в их игре приняв, обо всем позаботиться.        Сын взирает снизу вверх, упрямо и гордо, — Трандуил верит, пытается поверить, Леголас ведь так старается. Но сверкнувший мутным серебром страх, рябью искрививший взгляд, что знаком ему сколько уж тысяч лет, хрипит и задыхается кровью. «А на кровь приходят стервятники, — качает головой. — Так повелось».        Трандуилу смешно; он теряет себя, так привычно, так знакомо и бесконечно ужасно.        — Мой король желал услышать честный ответ, чем же теперь он недоволен?        Трандуил видит, как умирает.        Леголас смотрит; Трандуил взор отводит, морщась отвратительному запаху гниения, лентой, золотом и трупной кровью расшитой, вьющейся меж ними.        Ему стоит только посмотреть, чтобы увидеть воплощение худшей своей мечты: взор у сына, лежащего наконец у его ног с перерезанным горлом, дивный до безумия. Трандуил сжимает в руках его сердце, вырванное из груди, из под жемчужиной клетки ребер и жаркого бархата крови, и чувствует биение. Сквозь пальцы струится, ускользая, алый шелк и седая, изорванная паутина прошлого — гобелен, изрубленный им в припадке ярости столь же пустой, сколько и яркой.        Трандуилу любопытно, какова на свет сыновья душа. Очарован и сломан, удивляется сам: холодна, темна и крылата.        Он может искать, может проклясть, может убить; он, ради Эру, король, ему дозволено все. Это не пьянит, как прежде — азарт разжигает в приступе исступленности, смешанном с лепестками цветов царских. Близится миг; Трандуил замирает, с глазами широко закрытыми.        Из Леголаса, точно из разбитого зеркала, глядит на него то, что сыну положено скрывать, а ему — не видеть. Улыбка его возлюбленного дитя пляшет и звенит сталью войны, из которой им обоим вовек выхода не найти.        Возлюбленного, единственного и единственно возможного — теперь, всегда и навечно.        — Могу ли я просить о вашей помощи иль мне стоит начинать молить о пощаде и снисхождении?       Леголасу не к лицу слабость; Трандуила забавляет видеть сына, стоящего на коленях.        Принц у ног короля — не такова ли их судьба, самым Эру предначертанная?        Двое могут составить пару в том чудном случае, если их в самом деле двое; за спиною Трандуила же мертвецом чрезмерно много столпилось. Леголас видит — оттого обоим им общество друг друга приятно, но в одиночестве все же проще.        Его сын улыбается; Трандуил рассеянно размышляет, что за одну только эту улыбку он готов в крови утопить весь мир. Но, к несчастью, раньше уж он за нее Леголаса проводит к плахе, — как стоило бы, быть может, к трону подвести.        Трандуил ненавидит, нуждается и защищает — так у них положено, такова судьба. Любовь — уязвимость; короли бессмертны, совершенны и определенно на подобные недуги не имеют права. Он для своего сына в достаточной мере совершенный отец.        — Она ведь по твоей вине погибла, принц, — насмешливо ухмыляется Трандуил. Он проиграет битву; быть может, сотню битв, но непременно выиграет в этой войне — играть, когда два игрока мертвы, а сам душу свою отдал противнику, до горького смеха слепому, довольно просто.         Кости сына диковинно хрустят, ломаясь под сапогом; Леголас, иной, живой и замерший в шаге от грани бездны, на дне коей — усыпальницы их семьи, потухает и бьется в его руках до того отчаянно, что Трандуил, быть может, позволяет себе полюбоваться прелестной картиной.       Его душа трепещет в чужих руках, пылает в предсмертной лихорадке, догорая да ядом и ихором истекая; тело короля — королевство его, а душе положено сгореть заживо по прошествии коронации, — ход другой невозможен.       Государю, пред тем, как на трон взойти, умереть должно; чем ненавистнее отец, тем проще крышку мраморного гроба сдвинуть.       — Твоя вина, — нараспев шепчет, ухмыляясь криво. Трандуил видит то, что желает — Леголас всегда был таким послушным сыном.       — Смеешь противиться воле своего короля, дитя? — смеется ему в ответ отец из темных недр памяти.       Трандуил молчит: он бессилен против этой судьбы.