на кафеле лежат магнолии

— Юзуха, тебе надо поспать. Она не слушает, не слышит вкрадчивого, немного усталого голоса Мицуи, который в очередной раз уговаривает её наконец лечь и просто закрыть глаза, забыться беспокойным сном хотя бы на пару часов. — Я боюсь, Такаши. Я снова слышу, как он кричит. Юзуха утыкается лбом в голые колени — пытается не думать, не чувствовать, не существовать. Всё что угодно, только не этот царапающийся, жгущийся комок сукровицы там, где ещё несколько дней назад билось неспокойное сердце, которое не находило себе места после смертей Доракена и Чифую. — Юзуха, я прошу тебя — выпей это, — Мицуя стоит перед ней на коленях, протягивает дымящуюся чашку. Под его глазами залегли тёмные синяки, уголки губ, растянутые в полу-улыбке, всё равно опускаются вниз, стоит Юзухе только отвести взгляд от его лица на пару секунд. В глаза они друг другу стараются не смотреть — только улёгшаяся плотным комом где-то внутри боль оживает, старается вырваться наружу, разрывая грудную клетку. — Завтра похороны, — Юзуха берёт чашку просто потому, что сил отбиваться больше не остаётся; говорит, потому что так надо — надо чем-то заполнять оглушающую тишину. Холодные ладони Такаши ложатся ей на колени. Контраста с её и без того ледяными конечностями нет, но Шиба почему-то вскидывается, на секунду выныривает из плотной, окружающей её толщи странного вакуума. Она ставит почти пустую чашку на стол позади себя, тянется слепо к чужим рукам на своих ногах, сплетает свои пальцы с его, поднимает к губам. Руки отвратительно сильно трясутся, но к этому Юзуха уже привыкла. Мысль, догадка, внезапно запульсировавшая в голове слишком жутка и реальна, чтобы остатки её нервной системы могли сохранять подобие спокойствия, — Такаши, пожалуйста, пожалуйста, не вздумай искать его, — Мицуя стискивает её пальцы, не позволяет договорить. Они вообще мало разговаривают в последние несколько дней — слова (любые) кажутся пустыми оболочками. — Не думай об этом, — Юзуха теряется в его глазах, замолкает. Потемневшая, мутная от усталости радужка слишком чужеродна. В сдвинутых тонких бровях и слабой улыбке — обречённость, — просто поспи, Юзуха, — его голос не просит — приказывает. Она хочет сказать ему что-то ещё, но губы немеют, а голова становится внезапно слишком тяжёлой, чтобы держать её на весу. Тело без её ведома клонится вперёд, припадает к внезапно выросшей впереди груди Такаши. Шиба уже ничего не может сделать — сил просто не остаётся. Все они ушли на крики; на то, чтобы вырываться из стальной хватки Мицуи и кого-то из близнецов Кавата; на то, чтобы рыдать до потери голоса и неостановимой икоты. Все силы ушли на то, чтобы принять то, что её младшего брата больше нет. Есть только обгорелый труп, в котором даже родные черты невозможно узнать. Кажется, Такаши поднимает её на руки, несёт в комнату. Всё доходит до разморённого сознания через пелену. Юзуха поддаётся, льнёт к тёплой груди. Пусть её разбудят и всё это окажется кошмаром. Хаккай позвонит по телефону, спросит, как прошёл день, или завалится без приглашения. Лба касается что-то влажное, но Шиба проваливается в сон раньше, чем успевает подумать, что это такое. На приоткрытых губах застывает — не уходи.        Она ведёт Хаккая за руку. Её собственную ладошку сжимает старший брат — Тайджу, чуть на шаг впереди, тащащий их следом за собой, улыбается, оборачиваясь через плечо. От его улыбки не хочется прятаться, ноги от неё не немеют. — Давайте скорее! Мы не успеваем за мамой! — Братик, но мы итак уже почти бежим! — Куда вы так припустили? Я просто могу идти помедленнее. Лица мамы чётко не видно — только светлые очертания и копна волос, таких же как у Юзухи. Но видна её улыбка — в груди пронзительно жжёт. Хаккай, хныкавший ещё пару секунд назад, вдруг громко смеётся, вырывается вперёд и обнимает маму за пояс. — Мама! — Хаккай, ты чего это? — Купишь нам сладкой ваты, когда дойдём? Ну пожалуйста… Она треплет его по волосам. Одобрительно кивает, берёт за руку и уводит вперёд, посмеиваясь над детским лепетом. Тайджу вдруг оборачивается — его чёрные глаза горят от воодушевления предстоящей ярмаркой и быстрой ходьбы. — Сестра, что встала?        Юзуха просыпается. Сон и реальность смешиваются, плывут серо-золотистыми пятнами перед глазами. В ушах всё ещё стоит смех Хаккая и мамы. Телефон на прикроватной тумбочке жалобно разрывается. Шиба подтягивает под себя озябшие ноги — открыто окно — садится на кровати и тупо смотрит перед собой, машинально разглаживая руками одеяло. Оно холодное сверху, нетронутое теплом человеческого тела. Смартфон продолжает противно верещать, и Юзуха всё-таки берёт его в руки. Дисплей показывает время — только семь, а отключилась она дай боже в половину третьего. Такаши-сан. — Ало. Юзуха знает это чувство, интонацию этого обречённого «ало». Кончики пальцев немеют, холодный пот намертво приклеивает домашнюю футболку к торчащим позвонкам. Она не хочет слышать голос на том конце — вместо этого хочет кричать, орать, пока не откажут связки. — Юзуха, милая… Пожалуйста, не говорите ничего. Умоляю вас. Не надо. Молчите! Вместо этого Юзуха впивается зубами в дрожащую губу, прокусывает, впивается пальцами в ни в чём не повинное одеяло, пытается дышать ровнее и выдавливает из себя: — Мицуя-сан, не тяните. Я… я знаю, почему вы звоните, — в трубке всхлипывают, раздаётся вымученный, задушенный слезами вздох. Мать Такаши пытается собраться, сказать то, во что сама не до конца поверила — во что совсем скоро придётся окончательно поверить Юзухе. — Его убили, — первая (на самом деле совсем не первая) остановка сердца прерывает Шибе дыхание, вынуждает задохнуться, хватанув окровавленными губами бесполезный теперь кислород, — задушили этой ночью. Я… не могу поверить, не могу! Это так жестоко, так… — осмысленные слова заканчиваются, их больше и не надо. Юзуха хватается за горло, пытается сдержать вой и выдавить прощальное: — Я сейчас приеду. Ждите. Звонок обрывается, рука с телефоном падает вниз. Шиба сгибается пополам, кусает себя за ладонь и чувствует, как жжёт глаза. Мицуя был жив ещё пять часов назад. Он был здесь, рядом с ней. Обнимал, успокаивал и смотрел так обречённо-грустно. А она, дура, купилась, поверила. Подозревала, но не остановила. Спала, пока его душил голыми руками бывший друг (монстр) в какой-то безлюдной подворотне. Мирно спала, а теперь валяется в кровати, задыхаясь собственной болью и криком, хотя обещала приехать. Хотя ей сегодня ехать на похороны брата и как-то жить дальше. Юзуха должна собрать кусочки себя воедино, склеить и ползти, ползти. И она поднимается. Едва не падает — озябшие, онемевшие ноги не держат, но Шиба, вновь прокусывая губы, отрезвляя себя болью внешней, переставляет их, позволяя подкосить только тогда, когда руки нащупывают дверной косяк, ударяют по включателю. Она падает на колени, не чувствует, как кожа соприкасается с ледяным кафелем. Её рвёт. Юзуха содрогается над унитазом, пока её выворачивает наизнанку. Лучше бы тогда, на Рождество, Тайджю убил Майки. Убил её саму. Но Хаккай и Мицуя остались бы живы. Вытирает рот дрожащей рукой, вновь поднимается, плещет холодной водой в лицо и утыкается плавающим взглядом в отражение. Там не Юзуха — там труп с опухшими глазами, мертвенно бледной кожей, на которой расплываются тонкие вены и выпирают кости, и окровавленными, местами покрытыми сукровицей губами. — Ты должна. Должна собраться. Ты не можешь показаться Хаккаю и Мицуе… такой слабачкой, жалкой… Юзуха бьёт собственное отражение, сбивая костяшки — по зеркалу не расходится ни единой трещинки. Точно слабая. Тонкое золотистое кольцо на безымянном пальце впивается в кожу, жжётся, осуждает мягкими глазами Такаши за спиной.        Через час Юзуха с идеально прямой спиной перешагивает порог морга. Она здесь уже была. Стерильный воздух обволакивает, щекочет воображаемыми скальпелями напрягшуюся шею. Шиба не хочет говорить, что готова к этому — такое просто невозможно. Госпожа Такаши кажется постаревшей на несколько лет. Юзуху это не пугает — позавчера она нашла у себя пару седых волос среди огненных. Сейчас их, наверное, ещё больше. Она не находит слов — просто касается влажной ладонью чужого плеча. Это жест не ободряющий; это молчаливый сигнал — я разделяю вашу боль, она у меня здесь, вместо сердца. — Он там. Попрощайся, — жилистые пальцы ловят её, сжимают. Человеческое тепло в морге ощущается чужеродным, ему здесь не место. Только мёртвые физически и внутри. По последнему пункту Юзуха вроде как просто отлично подходит. — Вы не сказали девочкам? — Не смогла. Она бы, наверное, тоже не смогла. Но Тайджю и без её помощи всё узнал. Кажется, что сделать три шага вперёд — это просто и легко. Элементарное действие, которое все так часто делают. Но сейчас это дается непосильно сложно — она бы с крыши шагнула с большей лёгкостью. Патологоанатом в белом халате сторонится прочь, даёт дорогу. Простыня не скрывает его лицо. Она откинута по плечи. Первое, что бросается Юзухе в глаза — синие отпечатки чудовищно сильных пальцев на шее. Она сглатывает, чувствуя, как эти ледяные пальцы смыкаются и на её собственной шее, перекрывают кислород. Это всего лишь мираж. Реальность хуже, в реальности она касается мёртвой кожи, чёрных волос, всё ещё пахнущих любимым шампунем Такаши, скользит пальцами по скулам, глотая слёзы. Столько солёной воды ведь не может быть в человеческом организме? — Ты ведь обещал… Мёртвым бессмысленно напоминать о клятвах, которые даже не были даны; бессмысленно пытаться воскресить их упрёками. С ними можно только прощаться. Юзуха наклоняется, касается мокрыми губами холодных — последний поцелуй взамен несостоявшегося возле алтаря. Когда Шибе всё-таки удаётся уговорить себя отойти от тела, она обнимает мать Такаши. Они сплетаются в клубке концентрированного отчаяния, впитывают эмоции друг друга. — Иди, милая, идти. Я знаю, что сегодня похороны твоего брата. Тебе пора. — Мицуя-сан, я возьму часть организации похорон на себя. Даже не спорьте. И будьте сильной. У вас есть, ради кого. Юзуха выбегает из морга раньше, чем ей успевают возразить. Глаза снова щиплет, поэтому дышать приходится через нос. Дальше мозг действует уже на автомате: она заходит в цветочный, ловит такси и повторяет-повторяет себе как мантру: Такаши говорил, что ты сильная. Он верил, что ты справишься. А значит выбора у тебя нет. Это была его последняя воля.        На кладбище идёт дождь. Юзуха, конечно же, не взяла с собой зонт. К крематорию сползаются одинокие чёрные фигуры. Такие же безликие, как и она сама. Шиба даже не думает ускориться или закрыть голову от холодных капель — руки крепко, отчаянно сжимают букет белых магнолий. Небо вдруг резко чернеет. Юзуха, идущая вперёд, не сразу осознаёт, что над ней раскрыли зонт. Оглядывается, поднимает голову выше. Тут же отворачивается. Тайджю идёт немного позади, смотрит чётко перед собой. Его брови сведены в знакомом напряжении. Они не говорят друг другу ни слова, даже не здороваются. В помещении их встречает молчание и с десяток вымотанных, тревожных, испуганных и злых глаз. О смерти Мицуи, наверняка, все уже в курсе. Бывшие свастоны так точно. Те, кто остался в живых, конечно. Краем сознания Юзуха видит, как ей кивают — близнецы Кавата, кажется. Яркие пятна бьют по глазам, и она кивает в ответ. Они сразу идут к камере сжигания. Тяжёлые шаги Тайджю отдаются гулом в черепной коробке, но Шиба терпит. Ей странно легко (всё равно) в присутствии старшего брата — теперь последнего родного человека, с которым она не виделась практически десять лет. Прощаться с телом им не дают. Там особо и не с чем — Юзуха видела, что осталось от Хаккая на опознании. Тогда она не выдержала, свалилась в обморок. Они смотрят, как горит то, что ещё может сгореть, стоя рядом.

— Сестрёнка!

— Представляешь, я вступил в Свастоны…

— Тебе обязательно нужно познакомиться с Мицуей. Он такой классный, ты просто не представляешь!

— Юзуха, не плачь, пожалуйста.

А Юзуха вновь плачет. Молча глотает слёзы, тонкими потоками стекающие по щекам. Не думает о том, что Тайджю терпеть не может слёз; не вспоминает о том, что раньше он наотмашь бил её по лицу за них. Ей не страшно. Всё самое страшное уже произошло. От белой магнолии в руках кружится голова, но она упорно не выпускает букет. — Я слабак. Низкий гулкий голос в гробовой тишине кажется набатом. Тайджю стоит, засунув руки в карманы длинного чёрного пальто, и, не мигая, смотрит в красноту пламени прямо перед собой. — И из-за этого умер Хаккай. Я ничего не сделал, и умер Мицуя. Юзуха не отвечает — старший брат словно бы к ней и не обращается, просто говорит вслух то, что разрывает его черепную коробку изнутри. Умер Хаккай. Умер Мицуя. Стоять становится невыносимо. Огонь продолжает гореть, а Юзуха медленно опускается на колени, рассыпает белые магнолии по чистому кафелю, закрывает глаза. Её вдруг впечатывает в чужое плечо, обнимает тяжёлой рукой за плечи, обволакивает запахом древесины и ладана. Это можно назвать родным теплом или нет? - Убей его. — О чём ты говоришь, Юзуха? — Я хочу, чтобы ты убил его, Майки. И Изану. Всех их. Я готова помогать. Готова сделать всё, чтобы они захлебнулись кровью. Сделай это для меня. Юзуха не узнаёт свой голос. Слишком мертвенно, слишком жёстко для той, кто бился в истерике и рвал зубами собственные губы. — Хорошо. Клянусь. Для Тайджю клятвы по-прежнему значат слишком много, чтобы Юзуха не поверила его словам. Где-то на краю сознания качает головой Такаши — это не выход, Юзуха. Пусть так, но другого он ей не предложил и не предложит. Смерть теперь сопровождает её 24/7, выглядывает из дыры на месте сердца и подкидывает образы из прошлого, разжигающие лучше керосина. Хаккай горел заживо — сгорит и она. Но только утянув Майки за собой.