Холодный год

Я сразу принимаюсь вспоминать, как влюбился, и когда мне холодно на своей половине постели, и когда глаза режет призрачный лучик солнца, бьющий в окно. В общем и целом, этот день был всем для меня, если не говорить большего, ведь мой супруг, отвратительный сноб, не подающий виду, как хочет ко мне прикоснуться. Для него этот день, я уверен, где-то внутри, так же важен, а сказать мне об этом? Нет уж, увольте. Его нежности и попытки быть откровенным со мной, они очень смешны. В зеркале я неприглядный, взволнованный, с животом. Не стоит упоминать при мне мои сроки, сразу становится тошно, куда уж круглее? Разумеется, можно. На дворе только май, впереди жаркое лето и не меньше семи килограмм, которые я набрал, неминуемо станут десятком. А мой малыш уже нагло пинается, стараясь мне досадить не менее мужа. Знаете, что хорошего в этой беременности, ну для меня? Я пока не отыскал ничего. Хотя Роб обходится со мной, как с невестой, и дверь в машине мне он придержит и стульчик подставит. И смотрит так нежно, тянуще, страстно. Его серый взгляд, он ласкает всегда, а теперь он двоякий и от него не сбежать. Я бью по кнопкам клавиатуры, а он следит за мной, боясь, что я совершу что-то не то. Не зря, он проницательный парень. Чувствует, что я определенно что-то задумал, а мне остается ему приветливо улыбаться, будто невзначай, цеплять его бедро тонким локтем. Я жду ехидного замечания, или просто, что он кинется меня обнимать, как бывало еще месяца два назад, но он считает, я для него слишком хрупкий, вы представляете? Я беременный, а не больной! Хуже всего, это секс. Мне не хватает тепла, я говорил? Чинно спать, не прикасаясь к нему? Зверство, но он настойчив и умеет ставить на место. Не будь у нас разницы в эти семь лет, я бы сам оседлал его бедра, самоуверенно подведя к обрыву, срываясь в двойное блаженство. Месяц назад он позволил себе меня поласкать, прижимался губами к груди, где жгуче давило в волнении и я ожидал провала в его самодовольстве, страстного секса, как в самом начале семейного благополучия. Я хотел своего мужа, робко хныкал, прижимаясь носом к пластику ноута, ожидая его возвращения в дом. Ради него я оставил учебу, бросил работу, нахлебником сидел дома, лишенный доступа свежего воздуха и огражденный от опасностей лестниц, высоких порогов. Теперь я был и вправду омега, достаточно хрупкий в своем положении и видимо исключительно из-за этого, ставший непривлекательным мужу. Других объяснений на ум не приходило. Не исключено, он считал меня дерзким ребенком, стремясь оградить от опасностей, к которым я не стремился. В двадцать один вполне можно ощутить себя достаточно взрослым и осознать что такое беременность, и точно уж осторожничать самому по этому поводу. Ему было мало, я чувствовал каждой клеточкой, что возвращаясь домой чуть ли не за полночь, он первым делом отыскивает меня и разглядывает, сонного, бьющего его по рукам. Если я ему не надоел, не перестал быть привлекательным, то я уверен Роб считает меня полоумным каким-то и это добавляет мне лишней агрессии и обиды. Ощущать себя настолько запертым, пусть в почти идеальную клетку, не хочется. Я мог с упоением окунуться в мир графических средств выражения, чего не было со мной давно. Остервенело я изводил бумагу, в надежде, что он заметит мои потуги, похвалит, чуть придерется к насыщенным красным оттенкам заспанных глаз, усталости впалых щек, но он молчал и лишь приходил домой позже, когда я так мечтал хотя бы день, но спать в его сильных чуть теплых руках. – Добрый день, – мягкий голос достаточно вкрадчив. Он смотрит на меня сверху вниз, я в замешательстве. С чего бы он приперся домой? Взгляд падает на часы у камина, еще нет четырех пополудни. Я был рад такому событию, но виду не подавал. Последний раз, когда он смог появится дома так рано днем, он уснул на диване вместе с тарелкой, вырвать которую из цепких пальцев оказалось сложнейшей задачей. Зато я смог уткнуться ему в бок и проспать так до утра, пока нас не разбудил кошмарный будильник. Это был Мэнсон и его ему ставил я, в те далекие времена, когда моя талия могла иметь больший успех. Пожалуй, сейчас я предпочту что-то помягче. Предполагаю, Роб недоволен, что я сижу на полу, хоть и обложенный десятком мелких подушек. На коленях мурлыкает ноут забавную песенку из детского мультика про двух бурундуков, начало какой-то по счету серии. Пожалуй, мне стоит признать, что я ребенок, а мне двадцать один. Глубоко внутри я мечтаю однажды проснуться серьезным и взрослым, заткнуть мужу рот поцелуем и доказать ему многое-многое. С другой стороны он не меньший подросток и у нас все вполне органично. Зная его взгляд, я понимаю, ему не нравится, что живот используется мной в корыстных целях. С тех пор как он округлился, сидеть с ноутбуком в разы удобнее, правда я не уверен, что это полезно или нормально. Мне нравится; а мне нравится то, что мне нравится, и спорить с этим порой бесполезно. В конце концов, мой муж мне тоже нравится, поэтому натянуто улыбаясь ему, глядя в странного цвета глаза, где мешаются цвета грозовых туч и свежей зелени я аккуратно хлопаю тонкой крышкой из пластика, приподнимаю его и откладываю на мягкий ковер. – Привет, – в легких хрипит. Последний раз я что-то кричал ему вслед, рано утром, когда он уходил. Общение у нас выходит неловкое и состоящее из гримас. Главное не забыть, я обижен и очень серьезно. Но если четно, мне просто хочется обнять его ногу, стоящую рядом со мной. Цветастый носок никак не вяжется с серьезным выражением лица, обеспокоенным? – Ты только встал? – спрашивает он у меня, приподнимая уголки губ в улыбке. А мне остается подумать, неужели я так плохо выгляжу. И тут вспоминается, что спеша навстречу приключением интернета я совсем забыл, что утром или же днем, когда я привык просыпаться, необходимо хоть иногда чистить зубы и умываться. – Да, – мне остается только чистосердечное признание, что облегчит вину. – У тебя сбился режим, – бормочет он, протянув руку, чтобы погладить по голове. Его пальцы подозрительно теплые и я ласкаюсь под ними точно течная кошка. – Ты сам виноват. Приходи домой раньше! – обиженно я отворачиваюсь от него, надеясь разжалобить и добиться объятий. – У меня график, ты же знаешь, как я хочу быть с тобой. Мне приходится изрядно потрудиться, чтобы через месяц освободиться и взять перерыв. Знаешь, год меня ждать никто точно не будет, поэтому все проекты нужно закрыть. – Как же… – я бурчу это тихо, пусть не услышит. Я хоть и капризный, но понимаю. У всех свои тараканы и тем более мы работаем в разных сферах. Роб тысячу раз объяснял про эти глупые графики и прочую лабуду, а мне хочется, чтобы он был здесь и сейчас. Его рука проводит по волосам с каким-то напрягом, он чуть касается кожи у уха и отстраняется. – Скоро приду. Спина Роба расслаблена, походка расхлябана, он дома и чувствует себя в безопасности, поэтому здесь он такой, какой есть и каким хочет быть. Зная мужа, его путь лежит на кухню. Где-то в недрах забитого холодильника был сваренный суп, плохо прожаренный кусок мясо и подгоревшие с обеих сторон панкейки, добротно политые кленовым сиропом и осыпанные шоколадом. Все это готовил я, а точней, начинал готовить. Мне становиться скучно на середине процесса и ничего путного не выходит. И хотя моя святая обязанность готовить ему, Роб сам успешно справляется, позволяя мне лакомиться более-менее сносной едой. – Опять! Алекс, почему ты даже не завтракал? – его голос сердит. Я тяжело вздохнул, придется обороняться. – Я съел ананас. – Он был подпорченный! – голос становится громче, отчетливей. Это ясно говорит о его нетерпении и недовольстве. – Я все обрезал, нормальный был ананас. Сладкий и ничего не испорченный! – я с восторгом чувствую, как поднимается во мне готовность поспорить с ним, и улыбка тянет губы сильней. Приподнимаясь с подушек, разминая затекшие мышцы спины, я аккуратно выглядываю в коридор, в направление кухни, где хозяйничает мой любовник и муж. Он выходит из арки, глядя мне точно в глаза, с остервенением сжимая в руке разделочный нож. – Пожалуйста, будь внимательней, – сверкая глазами, он отворачивается и входит обратно, оставляя меня в пустоте коридора совсем одного. Энтузиазм во мне отгорает. Он не позволил мне начать спор, тем самым распаляя нас и позволяя создать идеальные условия для страстного секса. И это обидно. Знаете, я в таком отчаянии, что готов просто поговорить о сексе и только, думаю, мне этого хватит, вполне. * * * Обеда у нас не случилось, рассерженный и я уверен уставший Роб успел накрыть стол только к ужину. Все это время я и носу ему не показывал. Надеясь, что к вечеру он оттает. Никакой романтики не было, хотя стоявшие на столе свечи буквально молили, чтобы я зажег их. Мы ели при лампах дневного света, немного тусклых в полутонах стен. И молчали. Я знал, он не простил мне ананас, хотя на самом деле, он был вполне ничего. Живой такой ананас. Тут я беременный и решать, что я хочу тоже мне. Сытный ужин в горло не лез и я то и дело отпивал из стакана тыквенный сок, нарушая тишину гулким стуком стекла о темное дерево. Раздраженный тем самым, Роб уплел свою порцию достаточно скоро и ушел загружать посуду в машинку, вынуждая меня вновь смотреть на могучую спину. Да, рядом с ним я смотрюсь слишком нелепо, мой низкий рост, всерьез низкий для парня, мог бы оправдаться, будь я хорошей омегой, заботливым мужем. Но пока из меня выходит не ахти какой муж, язвительный друг и категорично лишившийся секса любовник. В последнее время, все, что я вижу, это спина. Мне нравятся его рубашки на голое тело, когда лопатки топорщат ткань при малейшем движении. Напряженные мышцы, как можно заметить не предел мечтаний возбужденной омеги, а он не оставляет мне ничего более. Я думаю, уже всерьез, а вдруг Роб правда ходит налево. О боже! Звучит как у истеричной барышни n-го века. Мне хочется спросить его в лоб, прямо сейчас, но я боюсь стеклянный графин не переживет этого и молчу, робко ковыряя изящной вилкой в тарелке. Настроение у меня опускается ниже. Не знаю, смог бы я простить ему измену. Просто не знаю. Когда думаю об этом, не чувствую ничего, даже отнимающийся локоть, которым я уперся в столешницу перестает в раз болеть. И тут, в эту секунду, все мои страхи снова со мной. Уверенность в себе исчезает, стертая словно крошки, салфеткой. Я смотрю на него по-другому, хотел бы сказать что по-новому, но это не так. Так я смотрел на него, когда только встретил. И я вижу успешного, популярного парня, который занят девчачьей работой и это ему не к лицу. Может и я ему не к лицу, ведь изначально, это я поддался на его уговоры, дал слабину и позволил себя обаять. Он крайне харизматичен, во мне это также присутствует, но выражено иначе. Параллельные вселенные пересеклись. Нонсенс. Это было про нас. Объятый ужасом, я смотрю на него и вижу улыбку, он будто рад собирать раскиданные повсюду ложки, немытые мною кружки, составленные в длинный ряд по картинкам, в этот раз я нафантазировал другую историю, и он будто читает ее, оглядывая, прежде чем начать разбирать. В нем все стало близким и дорогим и я хотел бы никогда с этим не расставаться. – Я тебе надоел? – с губ срывается прежде, чем я успеваю подумать. Мне свойственна эта черта, скоропалительность и нетерпение, главные враги. Роб замирает, с кружкой в руках. Одна из моих, привезенных в этот дом, хранящая память. Он держит ее крепко, уверенно, боясь обронить, и молчит. – Ты с… Ты… Ты имеешь другого партнера? – о… А звучит как глупо! – Алекс, ты отравился? – Что? – Ты в порядке, Ал? – Чувствую себя замечательно! – голос совсем пропал от волнения. – Тогда что за вопрос? Мне казалось, мы полностью удовлетворены друг другом, и ты еще неделю назад был в курсе этого. Я растерялся, кричать на него не было сил. Меня охватила паника, мелко дрожа, я посмотрел на него виновато, в попытке открыть рот и что-то сказать, но я молчал, как бывает в самый нужный момент. Видимо, со мной было что-то не так, ведь он испугался и, отставив кружку приблизился ко мне. – Ну что с тобой, Ал? Немедленно прекращай нервничать, дыши глубоко. Ты весь побелел, черт возьми, это все твой ананас! – о, Господи. Почему он делает именно такие выводы? Зачем грешить на ананас, когда виновник всех моих тревог стоит напротив, передо мной? – Это ты ананас! – теперь он перепуган в разы больше. – У тебя галлюцинации? Ал, давай сразу в больницу, ты не волнуйся… И откуда он берет этот вкрадчивый голос психотерапевта в самое неподходящее для него время. – Не волнуйся? Как легко ты говоришь, альфа, которая не хочет свою омегу, как тут не волноваться! Может, ты хочешь поменяться ролями? Или ты достаточно умотал своего дружка с кем-то другим, что тебе на меня наплевать! Я изнываю от зуда, а ты только дразнишь, ну хоть бы раз ты забыл о своей чертовой осторожности и просто обнял меня, поцеловал! Я был бы согласен просто на ласки рукой, если уж ты такой трус, но терпеть твою надменную стойкость! Не хочу! И не буду! – я спрыгнул со стула, достаточно резво для своего положения. Играть в ссору мне уже не хотелось, я был чертовски зол, распаленный неудовлетворенностью и болезненными пинками по мочевому пузырю от малыша. В этот момент я был зол не только на Роба, ребенок представился мне огромной проблемой, из-за которой и начались наши разногласия в отношениях. Всплески эмоций мне были знакомы всегда, эмоциональность и экспрессивность следовали за мной по пятам. Я не хотел плакать, мне хотелось боксировать по почкам мужа. Странное желание, как я нахожу теперь, немного остыв. Как и любая драма, эта имела продолжение, ведь в доме нет и закутка, где можно побыть одному или спрятаться хоть на минуту. В спальне я собрал одеяло с подушкой, скинул их на пол, ультимативно повернувшись спиной, и лег прямо так, в чем был, кутаясь в одеяло и закрывая глаза. Было бы время найти беруши или просто заткнуть уши наушниками, я бы так поступил. Тяжелые шаги минут через пять возвестили, что муж меня отыскал, и теперь начнет проводить спасательные операции, ведь я лег там, где не положено. Он стоял надо мной, подобно возвышающейся к небесам горе, упирая руки в бока, сквозь мелкие щелки полуприкрытых глаз я видел это вполне хорошо. – Никогда не думал, что ты начнешь сходить с ума из-за секса, мне казалось, кто-то предвзято относится к физической близости, предпочитая платонические отношения и высокие чувства, – его голос был спокоен и мягок. – Я мало уделял тебе внимания, признаю, но ты сам понимаешь в каком мы положении, у меня есть обязательства по контрактам, а суммы неустоек я совсем не хотел бы платить. И твоя беременность. Это впервые для нас и я всерьез волнуюсь, что близость может навредить тебе или ребенку и мне плевать, что говорит врач. Это не его семья, а моя. Не волнуйся, пожалуйста, по пустякам и всегда говори мне, когда тебе меня не хватает, а то я могу и заблудиться. Он опустился вниз, на колени, бесцеремонно вытаскивая мою голову и укладывая себе на бедро. – Хочешь поцелуй, я поцелую тебя. – Не хочу, – пробубнил я. – Ал, иногда ты ведешь себя как девчонка. Стал бы я тебе изменять, сам посуди. Я подписался, что никогда не оставлю тебя. Не прошло года, а у тебя уже навязчивая идея, что муж тебя не хочет и изменяет. Я снимал напряжение сам, рукой. Никогда не думал, что моему беременному мужу захочется регулярно заниматься любовью. – Можешь быть уверен, мне хочется, – надувая щеки, я повернул голову в бок. – Мне тоже. – Так в чем проблема? – А вдруг, я не сдержусь? – А если все будет в порядке? – Но ты такой хрупкий, – его рука продолжает почесывать меня за ухом. – Пусть я омега, но я не хрупкий. Я могу выносить ребенка, не это ли доказательство моей силы? – Ты дурачок Ал, мой дурачок! Я честно не ждал, что он поцелует меня, как и тогда, в первый наш раз, он взял и принялся меня настойчиво целовать, чуть ли не облизывая и проникая языком в рот. Весьма необычно, если припомнить, сколько дней я ждал подобного поцелуя с его стороны. Это уже само по себе горячо, если вы меня понимаете. – Так хорошо? – он улыбался мне. Так умеет улыбаться только мой Роб, чуть сведя брови, буравя глазами и широко растягивая мягкие губы в улыбку. Я предпочел бы продолжать чувствовать его губы на своих как можно дольше, поскольку это было необходимо мне так давно. С тех пор, как я познал все прелести удовольствия, что могут дарить друг другу тела, я кажется и впрямь стал одержим сексом. На полу было совсем неудобно, приходилось дико изворачиваться, лишь бы доставать до его губ, живот мне мешал, но ему было все равно, выцеловывая узор на моих щеках, скулах, глазах, Роб будто заглаживал свою вину передо мной. И сейчас ему было плевать, что я съел чуть подпорченный ананас, я в этом уверен. Он вынудил меня сесть и его руки принялись цепляться за хлопок футболки, снять которую оказалось не просто. Я будто кукла, вынужден был поднять руки вверх, и только когда он освободил мою кожу, он сам их опустил, придерживая у плеч. Вид меня без футболки вполне мог расстроить, малосексуальный бугорок вместо плоского живота наводил меня на унылые мысли, но ему все равно. Его руки касались меня беззастенчиво, выкручивая соски, затвердевшие горошинами и чувствительные к подобной ласке. Знаете, я хотел вовсе не этого, ведь в брюках у меня пекло и зудело, причем сразу везде. Мягкая ткань натирала одинаково спереди и даже сзади. Это было неловко, волнительно и я желал прикосновений кожи рук, к моему телу. Мне не нужна его нежность, моя задница желала оказаться заполненной большим членом, способным затронуть ту точку внутри, что горела огнем, заставляя пульсировать сфинктер. – Роб… Ах… Роб… – я честно пытался его остановить, заставить услышать мои жалкие всхлипы и вынудить опустить руку под мой ставший влажным от возбуждения анус. Мой муж видимо вполне получал удовольствие от моего торса, не спеша опуститься ниже, а ведь было к чему спускаться. Головка, что терлась о брюки в паху, покрытая смазкой стала чувствительнее от всех его выкрутасов, у меня откровенно стояло, яички поджались, и чувство граничащей с безумием разрядки обязано было хлынуть вот-вот. Оргазм был достаточно ярким, я провис у него на руках, облегченно крича и выдыхая. Желудок крутило и ребенок нагло пинался, пока я кончал. Спермы было достаточно много, ведь я давно не касался себя, боясь тем самым, что Роб обидится, когда этот день все же настанет. И вот он настал, я обкончал трусы и штаны. Моментально стало липко и грязно, и все это дело принялось стекать к анусу, что щекотно я вам скажу. И вместе с тем, я был пуст. Больше не хотелось выть и кричать. В руках своего мужа, наконец, понятый, я успокоился, хотя часть меня, крайне непорядочная и абсолютно несерьезная, она очень хотела оказаться наполненной до краев.