На Урале секса нет

Юра Костю решительно не понимает, когда вездесущий Курган рассказывает другу сначала шокирующую, а потом, к удивлению Татищева, и неприятную для него причину задержки Уралова на очередном Сибирском собрании. Красноярск. В общем-то, конечно, наплевать, но смутная обида как-то уж слишком назойливо скребется в горле, а Костя на следующее утро вместо приветствия молча отводит взгляд. Он прекрасно знает, что Красноярск его другу может, нет, смог дать то, на что сам Юра не пойдёт, и у истории мотивация логичная, как и исход: Костя нашёл утешение у этого невыносимого сибиряка, а Юра за него даже почти рад. Но не совсем. Обида никуда не исчезает, и Татищев, к глубокому самоанализу не привыкший, легко поддаётся очередному ее приступу. Поэтому со следующей еженедельной пачкой документов для Сибирякова и мрачным займись делами поважнее он уходит сам. Встречает его не сильно удивленный смене лиц Красноярск. Щурит глаза, вглядываясь в бездонную тьму чужих, словно ждал, и невозмутимо бросает: — Чем обязаны, Юрий Иванович? — Ты нахрен к Косте полез? — Челябинск приглашения зайти не дожидается и толкает Енисейского в плечо, устраивая себе это приглашение самостоятельно. В комнате помимо них ещё несколько сибирских, но почти никто не оборачивается, интерес – разве что в коротком взгляде Иркутска. — Он сам ко мне пришёл, — Руслан внимательно наблюдает за уральским, прикрывая дверь, пока тот широким шагом пересекает помещение и хлопает папкой с документами по столу. — Ой блять не смеши, вся Россия в курсе того, чем вы тут занимаетесь, — жесты у Юры слишком дерганые даже для него, — мозги вы ему промыли, вот что, — внутри плещется злость то ли за оскорбленную честь Кости, то ли за собственную, которую на деле это все касается примерно никак. А в том, что инициатором был этот рыжий прохвост, не приходится даже сомневаться. — Тоже хочешь, раз здесь? У вас видимо на Урале настолько унылый секс, что все врассыпную, — Красноярск снисходительно дёргает бровью, и Юра понимает, что говорит тот уже не только о недавнем визите Екатеринбурга, — даже ты вслед за другом притащился. — Я этими вашими гейскими штуками не занимаюсь, — тут же вспыхивает Юра, сунув руки в карманы, и исподлобья косится на подошедшего к ним невзначай Иркутска. Тот выглядит спокойно, но от одного его взгляда хочется желательно куда-нибудь деться. — Все поначалу так говорят, — Дугар хмыкает, упираясь предплечьем в стену рядом с Юрой. Татищев невольно напрягается. Нет, конечно же он Ангарского не боится… боится, ещё как. Силу, таящуюся в накаченных руках и широкой груди, ощущаешь почти физически, она увесисто опускается на плечи и давит к земле. Челябинск хмуро молчит, переводя взгляд на развалившегося на одном из диванов Енисейского. Он его, мягко говоря, на дух не переносит, о чем тут говорить в принципе. Да и тот факт, что Костин выбор пал на этого.. почему-то ущемляет. Раздражает. Хочется вмазать и стереть эту раздражающую улыбку с тонких губ. — Оставайся, расскажем, почему Уралов задержался, — возможно, одна из причин неприязни - зелёные лисьи глаза Красноярска. Они усыпляют бдительность против воли, тянут туда, куда лучше в принципе не соваться, и в сочетании с многозначительным молчанием Иркутска в тридцати сантиметрах от него это похоже на что-то очень опасное. — Идите к черту, — не стой тот прямо перед Челябинском, он бы решительно ретировался ещё минуту назад, но путь к отступлению перестаёт существовать в момент, когда Юра привлекает его внимание. — Никто тебя насиловать не собирается, одно твоё нет - и мы прекратим, — Иркутск переглядывается со старшим и снова смотрит на гостя. Юра в ответ опустошенно рассматривает янтарную радужку и шестым чувством понимает, что если согласится - он это нет так и не скажет. Если Красноярска можно проигнорировать, просто переключив внимание, то от Дугара не спастись. Он смотрит туда, куда не забраться другим людям, властно тянет приятно неконтролируемые чувства наружу. Руслан выразительно косится на друга, и тот мягко берет Юру за локоть. Пальцы скользят вверх, к плечу, а потом чертят линию по ключице. Татищев ожидаемо паникует, пару мгновений даже двинуться не может. Стремительно краснеет и делает попытку возмутиться, что он вообще-то ещё ни на что не соглашался, но попытка эта вылетает вместе с резким выдохом, когда Иркутск прижимает его к себе, заставляя завалиться назад, на диван. Ладони у того горячие, жгут через ткань. Юра вздрагивает, лопатками упираясь в чужую грудь, и слушает размеренное сердцебиение. Собственное сердце падает куда-то вниз и колотится как бешеное, неприятно отдаваясь в кончики пальцев, и гадать не нужно: сибиряк прекрасно чувствует каждый удар. Разница в их росте всегда казалась Челябинску не такой значительной, но сейчас, сейчас он почти плавится в сильных руках Иркутска, не смея лишний раз даже дернуться, и чувствует себя чертовски беззащитно. По шее прокатывается чужое дыхание, а за ним — мягкий поцелуй в самое нежное место, прямо под мочкой. Юра косится вбок и видит темную макушку, длинные пряди которой щекочут ему плечо. Пухлые губы с ощутимой властностью крадут все его самообладание сантиметр за сантиметром, ни одного прикосновения мимо, каждое заставляет все от солнечного сплетения до паха сворачиваться от удовольствия. Юра отчаянно жмурится, неосмотрительно запрокидывая голову назад, и Дугар этим пользуется. По шее, под пристальным взглядом Руслана, сидящего напротив, прямо к кадыку скользит язык. Влажная кожа тут же схватывается прохладой, но остыть ей не дают, потому Иркутск снова целует, только уже совсем иначе. Развязно, мокро, цепляя губами ниточки слюны на бледной шее, заставляя судорожно сглотнуть. Аккомпанементом этому служат широкие ладони под футболкой, в которых, Юре всегда так казалось, ровно ноль от аккуратности и бережности, но о своих предрассудках он жалеет почти сразу. Пальцы Ангарского расчётливо очерчивают мышцы, сводя каждую почти сладкой судорогой, цепляют ногтями все чувствительные точки, минимум о половине существования которых Юра не имел ни малейшего понятия. Невыносимо хочется это прекратить, только тело, ощутимо изголодавшееся по чужому теплу, не слушается. Эти черти будто знали. На пару секунд оторвавшись, бурят обводит большие пальцы языком и, не обращая внимания на стекающую по кистям слюну, мажет по мгновенно твердеющим соскам, заставляя Юру вздрогнуть. Руслан все с той же усмешкой наблюдает, закинув ногу на ногу, и жестом подзывает кого-то из-за их спин. — Эй, Ланзыы, — мягко, но безапелляционно; он мажет оценивающе вверх-вниз глазами по Кызылу, тут же прервавшему разговор и подошедшему ближе, — покажешь нам, чему научился? Паренёк в ответ небрежным жестом откидывает длинный хвост за плечо, смотрит на парочку на диване, и задумчиво втягивает щеки. Юру острота его взгляда заведомо настораживает. Иркутск смотрит тяжело, так, что трудно просто дышать. Красноярск — непременно свысока, даже если ему приходится задирать голову, чтобы посмотреть на собеседника. Новосибирск обычно спокойно рассматривает в чужом лице мелочи, и если в этом и есть что-то до пугающего дотошное, то в глаза оно не бросается. Кызыл смотрит как маленький юркий коршун на беспомощную мышь, не тушуясь ни секунды. А потом ухмыляется. — Какие люди. Челябинска от этого почти трясёт, а вспыхнувший с новой силой румянец на бледном лице выдаёт с головой. Иркутск на попытку вырваться реагирует сразу же: сжимает пальцами чужую челюсть даром что не до хруста, и утыкается носом в висок, выдыхая в ухо убийственно спокойное сидеть. У Юры от такого по спине колючие как когти мурашки, потому что есть что-то очень опасное в умиротворении Дугара. Как и в силе его рук, мышцы на которых перекатываются при каждом движении. Кызыл опускается перед Юрой на колени. Тот чувствует руки на своих бёдрах, задерживает дыхание от коротко вжикнувшей молнии на джинсах и пальцев с короткими ногтями на нежной коже члена, но глаза упрямо не открывает. Иркутск сдавливает его лицо сильнее и тянет вниз. — Открой глаза и смотри. Юра смотрит. Ланзыы после короткого оценивающего взгляда без лишних прелюдий пробует языком головку, кончиком размазывая соленую смазку вокруг. Какая-то часть Татищева, причём довольно большая, яро против происходящего, она сдавливает шею похлеще хватки Иркутска, но это явно не часть, отвечающая за координацию движений, потому что Юра от языка на члене ощутимо обмякает и подаётся бёдрами вперёд прежде, чем успевает подумать. Скулы обливает жгучим стыдом, и Челябинск в этой комнате единственный, кто его чувствует. От этого осознания все ощущения только обостряются. Руслан поодаль елейно улыбается, собирая каждую эмоцию с бледного лица. Картина поистине бесценная: вечный уральский не-гей Юра Татищев, почти стонущий в руках Иркутска как последняя шлюха. Руслан, разумеется не осуждает — шансов с сибирскими у любого ровно ноль, но не посмаковать победу не может. Пришёл с претензиями — уйдёшь, даже в глаза нам не в силах посмотреть. Кызыл не церемонится, вбирая член почти до упора, и на это Юра смотреть уже не может. Он бессильно падает затылком на иркутское плечо, когда тот разжимает пальцы, и давит в рваном дыхании каждый свой стон. Тело накрывает тягучими волнами, заставляя неметь ноющие щеки. Кызыл отсасывает так, что Татищеву хочется сдохнуть, но все, что он может — цепляться пальцами за крепкие бёдра Дугара. Последнего в этом всем вообще слишком много. Юра крестцом чувствует его каменный стояк и давится желанием вдохнуть поглубже запах тёмных волос, что-то хвойное и тяжёлое в котором заполняет почти весь объём лёгких, вытесняя кислород. Неправильно, рвёт в клочья все его достоинство, но непозволительно хорошо. — Возьми его за волосы, не стесняйся, — приглушённый голос Иркутска над ухом дрожью прокатывается по позвоночнику. Юра упрямо стискивает пальцы на его ногах, думает, что это уже слишком, но как же он ошибается, потому что Дугар сам берет Ланзыы за волосы, почти бережно пропуская сквозь пальцы длинные прядки, а потом сжимает и решительно тянет на себя. Кызыл коротко давится, машинально упираясь ладонями, но сопротивляться даже не думает. Головка скользит прямо по стенке горла, глубоко, отчего Челябинск не выдерживает и хрипло стонет, вжимаясь лопатками в чужую грудь. Он слушает, как хлюпает на чужих губах смешанная со смазкой слюна, и кусает свои, когда Дугар в очередной раз грубо дергает парня за волосы. Кызыл сдвигает тонкие брови, морщится, когда насаживают до упора, но даже не думает старшему сопротивляться. Ему происходящее будто нравится. Ебнутые, — успевает подумать Челябинск, из последних сил пытаясь не сползти по Иркутску вниз. Тот чужую дрожь улавливает и жмёт к себе крепче, а потом вдруг кусает. Больно почти до крика, но только первое мгновение, дальше по плечу и шее разливается исступление, оно обвивает скулы и пульсирует в висках. Горячо. Юра стонет уже в голос, до ярости ненавидя сидящего напротив Енисейского, ни на секунду не отвлекающегося от его лица. Торжествует, сволочь. А со следующим укусом дёргается и кончает. Под веками почти болезненно белые вспышки, заставившие на несколько секунд отключиться, и Юра пропускает то, как Дугар не позволяет младшему отстраниться. Дугару нельзя сказать нет. Кызыл смотрит вверх почти со злостью, мучительно сглатывая все до последней капли. В уголках глаз на темных ресницах у него давно собрались тяжелые капли, но парню наплевать: губы трогает слабая, но довольная ухмылка. — Из-за ваших заводов на языке горечь потом ещё неделю, — Ланзыы фыркает, вытирая костяшками уголок губ, и нахально облизывается. Юра в ответ закрывает лицо предплечьем под звонкий хохот Руслана. Обида почему-то больше не чувствуется.