(Не)прямые поцелуи

Однажды Костя и Юра стояли на улице и курили. Вернее, пытались курить — было ветрено, они упорно щёлкали зажигалками, но сигареты сопротивлялись и всё никак не хотели загораться. Спустя, наверное, тысячу механических щелчков из Костиного рта наконец потянулись серые кружевные узоры. Костя посмотрел на Юру: тот продолжал бороться с зажигалкой, успешно ей проигрывая. — У меня получилось, Юр, — отвлёк его Екатеринбург от тщетных (по)пыток. — О! Дай прикурить по-братски. Челябинск оживился. Зажал сигарету меж губ, и, придвинувшись к Косте, потянул его за ворот пальто. В тёмных задорных глазах так и читалось «ну же, иди сюда, не ломайся». Костя сделал пару шагов вперёд, а затем нагнулся и позволил Юре подкурить от собственной сигареты. «По-братски» Вряд ли хоть одно чувство, которое Костя испытывал к Юре, можно было назвать братским. Вся ситуация дурманила голову. И не столько из-за никотина, сколько из-за опасной, но вместе с тем волнующей близости Юры. Косте явно везло. Если бы дело не касалось курения, Челябинск наверняка бы окрестил столь тесный контакт... гейством. Пусть тот и был с лучшим другом. Спасибо ветреной погоде — благодаря ей Екатеринбург мог рассмотреть даже самый маленький шрам на чужом подбородке и не попасться за это с поличным. Юру хотелось писать маслом. Воссоздать на холсте все его синяки, рассечённую бровь, мертвецкую бледность, смог под глазами, всё, что делало Юру — Юрой, и тихо созерцать эту композицию из (не)совершенств в одиночестве. На некоторые красивые вещи людей лучше просто смотреть. Смотреть и никогда их не трогать, чтобы не дай бог ничего не испортить. — Непрямой поцелуй! Непрямой поцелуй! — послышался сбоку девичий смех. Катя уже вернулась с детской площадки и теперь с хитрым прищуром наблюдала за неловкой (по)пыткой Юры и Кости отпрянуть друг от друга. Челябинск сделал крепкую затяжку и, подойдя к Кате, легонько щёлкнул её по лбу. — Чего несёшь, малая? Какой такой поцелуй? Снежинск его вопрос будто не услышала. Вместо этого надула нижнюю губу и обиженно потёрла чуть покрасневшую кожу. — Папа, ты что, дурак? А если бы у меня было сотрясение мозга? — От щелчка? Не дури, Катюха. У тебя голова же не из бумаги сделана. Серый вон вечно подзатыльники от меня огребает, и ничего, живой, — весело сказал Юра, потрепав торчащую из-под Катиной шапки чёрно-белую косу. — Зато какой драчливый вырос! Это всё ты дощёлкался. Цветастый шарф Кати совсем развязался. Его длинные концы болтались на ветру, ударяя девочку по лицу. Тонкие кисточки щекотали щёки, веки, уши и все участки тела, до которых только могли дотянуться. Затушив сигарету о мусорное ведро, Костя присел на корточки и стал заново завязывать Катин шарф. — Расскажешь, о каком поцелуе идёт речь? А то папа Юра так от любопытства лопнет, — Костя аккуратно заправил шерстяную ткань под болоневую куртку. Натянул её повыше, чтобы Катин краснющий от холода нос оставался в тепле. — Я же говорю, о непрямом! — всплеснула Катя руками. Судя по её реакции, Костя с Юрой и вправду не понимали каких-то совершенно элементарных вещей. — Это когда ты, дядя Костя, касаешься губами той же вещи, что и другой человек до тебя. Пьёшь там из его чашки и всякое такое… Вот папа твою сигарету использовал, например! Значит, вы поцеловались, но как бы не прямо. Поняли теперь, да? — она заглянула в глаза сначала Косте, потом Юре. Последний, наверное, уже успел лопнуть, — правда, далеко не от любопытства. Скорее от негодования. Сигарета выпала у Юры изо рта. Он так сильно закашлялся, что, казалось, вот-вот выплюнет все свои лёгкие на припорошенный снегом асфальт. Костя хотел было похлопать друга по спине, но Челябинск махнул рукой, мол, сам разберётся. Видимо, испугался, что даже этот невинный жест заставит Катину и так буйную фантазию разыграться ещё сильнее. — Ты где вообще такой хуй… — Екатеринбург строго посмотрел на Челябинск, и он, сглотнув, поправил себя: — брехни понахваталась, Катька? А ну колись, иначе снова по лбу щёлкну! Катя потупила глаза: разглядывать свои новые полусапожки сейчас казалось ей более безопасным занятием, чем лицезреть Юрино гневное выражение лица. Стоявший рядом Костя улыбнулся и протянул ей руку — Снежинск с удовольствием ухватилась за неё, как за спасательную соломинку. — В манге увидела. — Боже… — Юра достал из пачки новую сигарету. — Послушай, Катюха. Такие поцелуи бывают только у парочек. Мальчиков и девочек, которые любят друг друга. А мы с дядей Костей — друганы до гроба, мы всяким пидор… — Юра запнулся и нехотя исправился: — подобной фигнёй не занимаемся, короче. Таким только у буржуев да в Москве с Питером промышляют. — Но в манге, которую я читала, были два мальчика… Ветер завыл сильнее, Катю стало почти не слышно. Костя решил воспользоваться ситуацией — сжал снежинскую ладонь и попытался перевести тему: — Пошлите домой, я приготовлю обед. Тем более Катя уже вся продрогла. По пути до подъезда Челябинск, выпуская то облачка пара, то облачка дыма, сетовал на «любителей японщины с Дальнего Востока» и их пагубное влияние на «нормальных уральских детей». Костя же в это время глубоко задумался. Пару раз даже чуть не поскользнулся на рано заледеневших лужах и ступеньках. С тех пор эти чёртовы непрямые поцелуи завладели всеми мыслями Екатеринбурга. Он стал чаще замечать, как они с Юрой вечно допивают друг за другом бутылки с пивом, выкуривают одну сигарету на двоих, стоит лишь пачке начать пустеть, спокойно едят уже надкусанные кем-нибудь из них яблоки. Этот обмен поцелуями микробами всегда происходил свободно и никакого подтекста за собой не имел. Но теперь, после Катиных слов, обрёл для Кости до нелепого сокровенный смысл. В памяти промелькнул момент, когда в Костиной жизни случился самый первый его такой [поцелуй]. Огрубевшие с годами пальцы невольно коснулись плотно сжатых губ. Начало девятнадцатого века было связано с молодостью, цветением и зарождением хоть и не до конца понятного, но такого… такого мурашечно-трепетного чувства в сердце Екатеринбурга. Наблюдать за Юрой украдкой стало его новой привычкой. Не следить, подобно ревнивому любовнику, конечно, не донимать в любой неподходящий момент, а лишь изредка любоваться со стороны. В тот летний день Костя, однако, увидеть Юру не ожидал. Он сидел под деревом, увлечённый важным делом — спасением от жары, и подходящего к скамейке Челябинска заметил совершенно случайно. Юра остановился около неё, всмотрелся в пятно, мелькавшее алым издалека, схватил его и, убедившись, что никого поблизости нет, взволнованно прикоснулся к пятну губами. У Кости тогда перехватило дыхание. Что это было за алое нечто он понял немного позже, случайно оказавшись перед Аниным туалетным столиком. Около зеркала лежала тонкая красная лента, которой Пермь перевязывала волосы. Именно её Юра так нежно целовал с утра. Костя провёл по ленте пальцами, она была пёстрой и мягкой, словно сама Аня. Однако в тот миг Екатеринбург думал вовсе не о её хозяйке, а о человеке, чей отпечаток губ теперь хранила ткань. Руки не слушались, сами собой обхватили ленту и поднесли её сначала к лицу, затем ко рту да прямо к губам. За этим страшным занятием Костю и застали. Пермь стояла вся красная, как эта ткань, и часто-часто моргала. И Косте тут же стало так неловко, так стыдно перед Аней, что захотелось провалиться сквозь землю и остаться в тьме собственного позора навсегда. С годами столь странный Костин поступок забылся, зато ленты, которыми Аня перевязывала волосы, остались: только сменили цвет с алого на синий. — Костик, с днём рождения! — хихикнула Пермь и порывисто чмокнула именинника в щёку. Перед глазами у Кости замаячили синие банты, а ещё чужой взгляд — пристальный и ревнивый. В глубине души поселилось неприятное сожаление. Так хотелось, чтобы в действительности Юра желал оказаться на месте Ани, а вовсе не Кости. Как сложно было подавить в себе это ужасное чувство! Но правда заключалась в том, что именно оно, такое необъятное, больше всего и сближало их с Челябинском. Единственное отличие — люди, к которым это вездесущее, сложно преодолимое чувство питалось. Сука — Анюта сегодня была такая красивая, заметил? Волосы рыжие, глаза лисьи, а эти банты… Хотя она всегда красивая, не только сегодня. Я же не какой-то мудак, считать, что она красивая только по праздникам. Она вся с ног до головы такая… такая… Бля... Юра был безбожно пьян. Его язык уже давно заплетался, мысли путались, но всё так же крутились вокруг одной темы — Ани. Ани и её красоты. Ани и её улыбки. Ани и её бантов. Ани и всего, что ещё было способно всплыть в затуманенном алкоголем разуме Челябинска. — Она меня даже в щёку не поцеловала, Костян! — Юрина голова камнем рухнула на плечо Кости. Будучи под градусом, Челябинск становился непривычно тактильным. Многие его спонтанные желания — например, прижиматься к Екатеринбургу во время разговора по душам или случайно касаться его то тут, то там — внезапно переставали расцениваться как исключительно «пидорские». Правда, лишь до утреннего пробуждения. После восхода солнца все «пидоры» вновь превращались в нелюдей. — Да хоть этот… как его там… непрямой поцелуй, во. И его бы хватило. В Костину голову неожиданно пришла мысль, такая идиотская, что произносить её вслух было стыдно. Но Екатеринбург тоже выпил, хоть и намного меньше, чем Юра, а, как известно, что у трезвого на уме, у пьяного… — Поцелуй меня. … без труда слетает с его грёбаного языка. — Коснись моей щеки, куда Аня целовала. Вот и будет тебе непрямой поцелуй. Казалось, Юра завис. Заплетающийся язык засох, думы, навеянные спиртным, окончательно выветрились через форточку, конечности онемели и больше не функционировали, не слушали команд мозга. После подобного предложения Юру, по ходу дела, придётся срочно везти в реанимацию — своими силами уже не отомрёт. — Юр, я пошутил, не бери в… — попытался успокоить его Костя, но напрасно. Сначала Челябинск, задумчиво щурясь, уткнулся носом Косте в подбородок. Затем запрокинул голову, чтобы коснуться губами щеки, но промахнулся. Промахнулся и поцеловал Костю не в щёку, как планировал, а в уголок губы: невесомо и очень-очень пьяно. Екатеринбург не шевелился. Он чувствовал лёгкое покалывание во всём теле, ощущал, как Юра медленно двигает своими губами, утягивая в поцелуй то верхнюю Костину губу, то нижнюю, покусывая их, сладко облизывая, но во что-то более серьёзное не вовлекая. Костя с Юрой так и остались на этой тонкой грани между целомудрием и окончательным срывом в глубокую, тёмную бездну, из которой, если углубить поцелуй и подключить горячий язык, выбраться уже навряд ли удастся. Костя вспомнил их первый [прямой] поцелуй. Тогда Юра тоже был пьян и тоже не понимал, что творит. И всякий раз, как только Челябинску внезапно ударяли в голову хмель и стойкое желание остаться с Костей наедине, тот, с одной стороны, и боялся этого неизбежного тет-а-тет, но с другой — его отчаянно, до дрожи предвкушал. Сука Поцелуй прервался, и Костя вновь смог дышать. — Нужно и с Анютой так же активно действовать. Вдруг прокатит, — пробормотал Юра себе под нос. Сразу стало ясно — воспоминание об этом моменте сотрётся из его памяти подчистую, точно так же, как и воспоминание об их первом поцелуе. [На красивые вещи лучше просто смотреть. Смотреть и ни за что их не трогать] — Надо, — кивнул Костя. — Но она мне по морде даст за такое. Анюта ведь девушка боевая. — Скорее всего, — честно ответил Екатеринбург, но тут же добавил: — Хотя я же не дал. — Ты — это другое дело, Костян. Я же не тебя целовал, а как бы Аню, вот и не огрёб. Непрямой поцелуй, все дела. Сплошное удобство. — Да, — голос Кости дрогнул. — Ты целовал не меня. Костино плечо вновь потяжелело: это Юра положил на него свою голову, вздохнув. — Кстати, ещё раз с днём рождения, Катюша. — Спасибо, Юра. Спасибо.