Три большие разницы

Первая поверхностная разница между людьми и монстрами, бросающаяся Ноэлль в глаза — у людей нет рогов. Ну, точнее, не только рогов: клыков, шипов и чешуи, слизи или шубки… Но рога она замечает первыми, привыкшая к фамильным веточкам своих родителей, царапающим слишком низкие дверные проемы. Сюрпризом это тоже не было — «люди отличительны отсутствием отличительных черт и хрупкой коже цвета бледнее их плоти». Она подготовилась специально, вычитав и выучив все, что можно было знать о людях из энциклопедий по её годам. Мама поощрила её, дополнив личными знаниями — уже не о людях, но о ребёнке, о новом ребёнке, переезжающем к миссис Дримурр. Будет хорошо, милая, если ты заранее будешь знать — тянула она, бросая через плечо взгляды на Ноэлль, сложившую руки на коленках на заднем сидении — что они стеснительны, и щенячьи привязаны к приемному старшему брату, они любят молчать, но охотно кивают, боятся смотреть в глаза, но не боятся знакомиться за руки. Чтобы ты вежливо вела себя с новым человеческим ребёнком, милая, но не запугивала дитя вопросами и не утомляла миссис Дримурр, ах, бедную миссис Дримурр… И Ноэлль кивала, прижавшись носом к холодному окну. Чем больше ты знаешь, тем легче вести себя наилучшим образом, и у Ноэлль хорошо это получалось; хорошо вести себя и много всего знать. Было бы очень невежливо удивиться тому, что у человека нету рожек, но она проглатывает свой стыд, потому что их отсутствие бросается ей в глаза не поэтому. Их шапка едва не сваливалась с их вихров. Было очень, очень заметно, что она им велика. Что они, наверное, донашивают её за старшим братом, который был совсем уже взрослым (аж 15!) козликом, и поэтому Ноэлль видела его в школе всего пару раз. Достаточно, чтобы знать, что рога у того, как и полагается взрослым козлам, есть. Достаточно длинные, чтобы удержать эту шапку. Человеческие дети такой роскошью не были наделены. Поэтому Ноэлль впервые видит Криса держащимися за огромную для них шапку обеими руками, с недовольным фырканьем сдувая с носа снежинки. Поэтому обещанного бесстрашного рукопожатия не складывается, и они с испуганным ойканьем надвигают шапку ниже, пряча глаза. Волосы лезут на лоб и из отверстий для рогов на макушке, их лицо похоже на беззащитный розовый блин. Ноэлль не знает, кто из них кого боится сильней. У них красные глаза, с синяками и на выкате, как у рыбы, она не знает, что и думать о ресницах и бровях, одиноких клочках шерсти на голой коже. Они молчат и таращатся, неловко заламывая руки, и позволяют молчанию виснуть в воздухе каждый раз, когда Ноэлль не знает, как продолжить их невзаимный разговор. Дают осторожно таскать себя за рукав, и она не знает, не неприятно ли им, или не хватает решимости заявить об обратном. Их кожа такая голая — арх, Ноэлль знает, как невежливо, неэтично так думать, но от мыслей о том, что тело не прикрывает на холоде ничего, кроме одежды, шерсть встает дыбом на хвосте. Им совсем не холодно без шубки? Может, спросить маму отдать им пару её свитеров — у Ноэлль их много, может, в двух или в трех они не замерзнут… И еще они смотрят, смотрят, когда она не видит, когда они думают, что она не видит, косятся на нее этими красными глазами на выкате, и как бы весело Ноэлль ни было, под конец прогулки она готова разреветься от собственных нервов. Но- Миссис Дримурр приветствует их обоих, и Крис, перед тем как кинуться к ней, вдруг стискивают Ноэлль в объятьях, а потом даже не оборачиваются и не говорят ни слова, спрятавшись за шерстяным материнским платьем. Комок рассыпается в груди, как снежок, и по дороге домой Ноэлль болтает на заднем сиденье ногами, глядя в окно. Дома мама нахваливает её и обещает возить погулять с ними почаще — миссис Дримурр, по её словам, не может нарадоваться. Крис теперь рисуют оленят рядом с рождественскими ёлками и, несмотря на молчание и постоянные косые взгляды, объявили Ноэлль подружкой. В следующий раз их шапка держится на пластмассовых розовых рогах, и Холидэй дорисовывает им их через весь собственный альбом.

***

Вторая разница между людьми и монстрами глубже, буквально и нет — у людей иногда идёт кровь. Они неразлучны к весне. В марте мисс Дримурр перестает кутать каждый дюйм своего дитя, и Ноэлль теперь видит голые человеческие ноги со странным, бесполезным пушком. Рано или поздно одного незамеченного бордюра оказывается достаточно, чтобы они проехались коленом по асфальту, соскоблив его докрасна. Она, конечно, знала это по энциклопедиями и документалкам. «У человеков кровь идёт, если они поранятся!» — гордо информирует окружающих синенький сойчонок с соседней улицы, начавший недавно прибиваться к ним двоим. Она хмурится и шикает на него — «людей», а не «человеков». Птенец уязвленно скрещивает неоперившиеся крылья на майке с Луиджи. Крис трогают пальцами грязную кожу вокруг красного пятна, часто-часто дышат через нос, пиная пяткой уцелевшей ноги комья травы вокруг, таращат взмокшие глаза, и лицо у них такое же бледное, но уши и нос вспыхивают густо, розово. Ноэлль хмурится и садится рядом с ними, заботливо взявшись за подрагивающие плечи. Она не знает, почему их кожа меняет цвет — может, люди так делают, когда им так больно? — но по книжкам знает, что краснеет кожа от того, что к ним тоже приливает кровь, гуще, крепче, как если вжать руки в мокрую ткань. Сквозь растопыренные под волосами лепестки ушей видно на солнце темные лучи-ниточки «сосудов» внутри. И это неприятно заставляет ее совсем-совсем понять, как много в людях — в Крисе — крови, в каждом пальце, в кончике носа и животе, густой, воняющей сталью, как расквашенная коленка… Ноэлль заставляет себя сглотнуть, заставляет себя не отскакивать от собственных мыслей, стискивая чужое плечо сильней. Сюзанна, еще одна соседская девочка (ей, вроде, сколько им, но она страшная, больше на целую голову) бухается перед Крисом на землю, шумно и часто пробуя воздух узкими ноздрями. И тычет морду в блестящий мак ранки, любопытно шкребет по крови широким языком. Крис визжат и дрыгаются, падают на спину, пихая от неожиданности Сюзанну грязными кроссовками в не менее грязную футболку. Ноэлль с трудом подхватывает их, чтобы не дать удариться об землю головой, упираясь копытцами в траву. Задумчиво облизав рыльце, Сюзанна авторитетно заключает, что на вкус, мол, как старые четвертаки. Отпихивать ее и других любопытных от попыток распробовать кровь на вкус не приходится, к счастью — от испуга Крис все-таки прорывает, и на их обиженный мокрый рёв прибегает, наконец, подхвативший их с рук Ноэлль на свои старший брат.

***

Они дружат больше года в тот день, когда ей дают прощупать межвидовую разницу в ее корне. На улице февраль, заморозки и занесенные дороги, а когда снега и льда слишком много, мама объявляет, чтобы дети сидели по домам. Папа ворчит, как плохо в ее возрасте торчать сутками внутри, как если распрыгаться и разогреться, оленям совершенно не холодно, и Ноэлль послушно угу-кает, не отрывая носа от книг. Она в тайне обожает недели морозов в каждом году — когда она не скучает на уроках, сделав все быстрей остальных, может с утра до ночи вычитывать большой словарь до взрослых, который не дотащить до школы… Когда самые-самые хорошие друзья, которые вот совсем её любят, упрашивают родителей съездить к Холидэй; потому что папа обязательно попробует сварить или напечь особенно огромную кучу чего-то особенно вкусного, чтобы их впечатлить, и потому что Десс, как только у нее будет перед кем покрасоваться, начнет рассказывать страшилки, сплетая руки в страшные теневые фигуры между коротеньких рогов. А если Десс начнет рассказывать — то, то… То она непременно увлечется, если только мама с папой забудут про детей в гостиной, а потом, конечно, будет слишком поздно и холодно, и мама посмотрит на часы, морща нос и рассчитывая, стоит ли развозить мешок ноэллевых приятелей по всему городу после девяти. А потом вздохнет и попросит папу достать спальные мешки из шкафа. И Ноэлль будет засыпать в тепле пернатого, мохнатого, зубатого гнезда, уплывая сквозь подушку под чужой шепот и хихиканье. Она всегда молчала на ночевках, но чужие голоса убаюкивали восхитительно в смеси с гудением ночника. В эту ночь, какая бы чудесная она ни была, друзей была не куча. Мама уехала в командировку, а когда она уезжала — всегда приезжал мистер Дримурр (просто дядя Азгор, милая, ласково гудел он, прижимая ее к мохнатому животу, но мама учила её, что говорить взрослым по имени очень невежливо). И привозил Крис, а сам оставался с Папой в гостиной с пивом и взрослыми серьезными фильмами на весь вечер, оставляя детей присматривать друг за другом. А Крис… Они стоили любой компании, с Десембер и без. Они давали Ноэлль поносить их рожки на ободке и уверенно заявляли, что её собственные, две крепкие почки на затылке, с прошлого раза определенно очень подросли. Навешивали на ее волосы кучу бантиков. Дышали на промерзшее стекло и рисовали на нем растертыми горячими пальцами (у Ноэлль было многовато шерсти на них, и достаточно она никогда не нагревалась), чтобы смотреть сквозь кружки и сердечки в чернильную реку улицы, угадывая силуэты под фонарями. А ещё познакомившись поближе, они приобрели шкодливую привычку её пугать. Не байками и внезапными криками, собой как явлением, целиком — глаза на выкате и вечная молчаливость работали в их пользу. И вот Ноэлль сидит, смотрит на расплывающийся перед глазами ночник в форме ёлочки. Из-под двери спальни сочится теплый свет, смех и глухая музыка из старого фильма про любовь — отцы уложили их пораньше, но Крис улизнули на кухню минут 5 назад, и Ноэлль ждала их в темноте, теребя рукава сорочки. Смотреть в полумрачную комнату не хочется — в её возрасте это, наверное, уже стыдно, но когда Ноэлль была одна, формы стула, формы вешалок с платьями в приоткрытом шкафу, голый каштан во дворе, оно все… Оно все будто хотело её съесть, если слишком долго и слишком внимательно вглядываться. Для «маленькой всезнайки» Ноэлль всегда забивала свою голову очень глупыми страхами. А потом под кроватью начали скрести. Это был глухой звук, не когтей, но мягких лап, трущихся о пружины и дерево, медленно и настойчиво. Настолько, что она видела, как приподнимается под движениями злоумышленника подушка, как от шумного дыхания колышется свесившийся край пледа. И ворчание, громкое и сердитое, выдавленное как будто из не приспособленной для таких звуков глотки. Ноэлль с писком вскочила на собственную подушку, поджимая трусящие колени, поперхнувшись собственными вздохами. Это они?! В дом забралось бешеное животное?! Рано или звать папу?! Нечто под кроватью с частым тихим топотом десятка, наверное, лап подобралось к ней ближе, матрас опять прогнулся снизу со скрипом и шорохом, в этот раз в сантиметре от ее бедра (Ноэлль вцепилась зубами в запястье, чтобы не завизжать). Ворчание сменилось злорадным рыком. — К-крис?! Мне не весело! Эээ, т-там, там ничего нет, вы-ы-ылезай! Оно засмеялось. И дернуло одеяло, в которое она завернулась от ужаса, за край, подтаскивая ее к себе. — Хочу еееесть… Хочу молочной оленяяятинки… Ноэлль зажала ладонями пасть, мотая головой. Вся кожа горела от вставшей дыбом шерсти, синева темной комнаты поплыла перед глазами и она отчетливо слышала стук зубов у себя во рту. Она зажмурилась, зажмурилась еще до того, как шорох под кроватью стал громче и ближе, так сильно, что перед глазами замерцали синие змеи и мех на веках взмок и потяжелел от слёз. И, конечно, никто не кусал ее и не хватал; теплые маленькие пальцы пригладили косички и стиснули ее поджатые колени. И конечно, когда она осмелилась подсмотреть перед собой, на нее пялились знакомые красные глаза, виновато вытаращенные. В комнате, во всем доме никого, кроме Криса, и не было, дурочка. Страх в трусящих копытах сменился стыдом. — Ты плачешь? Я не хотели тебя пугать. Ну, хотели, но… Не сильно! Вафли с кухни будешь? Мороженные куски сладкого теста на неосторожно плюхнутой на мятый плед одноразовой тарелке. Они остались с осени, с ободком улыбчивых розовых индюшек, и Крис, потому что они плохо дотягиваются до сковороды, пожарили их в тостере, плохом тостере, не разморозив — они пережарились с одной стороны и белесо-сыроватые с другой. И поптарты. Поптарты для них, и она не видит, насколько они подгорели, под ядовитого цвета глазурью. Папа всегда учил смотреть на что-то, что угодно, когда от страха так тяжело дышать и расслабить плечи, и Ноэлль старательно смотрит на эти вафли и думает о них, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Даже со сгорбленными и виновато хрустящими печеньем Крисом рядом с ней, комната не кажется светлее. От чужого веса на постели она не чувствует собственных копыт. Когда она, наконец, тянет к вафлям пальцы, они бесконтрольно сжимаются настолько сильно, что непропеченное тесло ломается на холодные мягкие куски. Крис недовольно трясут упавшей на лоб пушистой копной, и настойчиво разжимают её пальцы, утешающе шипя. — Знаешь… Я сейчас покажу кое-что… Очень особенное, ладно? Я всегда так успокаиваюсь, когда страшно. Ноэлль знает их достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: даже со всей любовью к страшилкам, старым подвалам и загадочным шорохам, им страшно достаточно часто, хоть и не так, как ей. Они подползают к ней на коленках ближе, все еще держа дрожащую руку, и неуклюже укрывают их обоих одеялом, делая шалаш из двух торчащих голов и частого теплого дыхания, и почему-то последнее, что она видит: их «сменные» рожки, пурпурная мягкая повязка, в которой спать удобнее, чем в твердом ободке. Они громко шуршат о подушки и пачкают их блестками, а она не может успокоить горячую голову, скача от своего страха от одной мысли к другой. Темнота и присутствие кого-то рядом слепят ее на пару секунд, так, что она может разобрать только чужие руки перед собой, забирающиеся — под? сквозь? но сквозь же могут только фокусники, верно? — чужой свитер, а потом она снова слепнет; в мокрые моргающие глаза бьют мягкие лучи. Она видела такое только в книжках. В энциклопедиях и документальном кино, стопку которых принесла ей мама, узнав о новых соседях. Комки чего-то ярче, чем солнце и больше, чем жизнь, зерно давно погибших людей, которые по сей день своей мощью освещали целые города. Разрушали их, вплетенные в бомбы, запрещенные тридцать лет назад. Разрывали прорехи в реальности в сказках. ДУША, не больше яйца с игрушкой, парила над растопыренными перед Ноэлль пальцами, заливая каждый угол их одеяльного шалаша синим светом. Заливая светом склоненное лицо Криса и их вытаращенные, круглые от восторга перед собственным секретом глаза. Они не сказали, что можно только смотреть, но Ноэлль никогда не решалась бы трогать. ДУША была сильнее и ярче, чем ночник со звездочками, который они затаскивали иногда в крепости из подушек. И она выглядела так, будто непременно должна звенеть, или гудеть, но Холидэй слышала только собственное дыхание и болезненные удары сердца под пижамой. Оно было точь-в-точь как валентинские наклейки, большие, которые по 30 центов за штуку. Блестящее и прозрачное, как стекло, или даже как большие мамины янтарные серьги; переполненное цветом, который сочился с острого кончика. Палочки. которые светятся в темноте, дошло до нее, но от мысли о том, что этот комок света тоже может хрустнуть в руке, Ноэлль поплохело. Она бы пялилась на нее еще и еще. Грела темные кончики пальцев о белеющее от яркости сияние, которое поднесли к ее носу, но с усталым фырканьем Крис торопливо прижимают ДУШУ обратно к груди, легко вдавливают в себя сквозь свитер, как масло. Даже в опять наступившей темноте Ноэлль различает, как они побледнели, как похолодели их щеки, но глаза все еще блестят лихорадочным, заговорщицким восторгом. — Д-д-долго не могу… Хол-хол-ффф-плооохо! Ну? Здорово, да? Красивое? Ноэлль рада обнаружить, что ее глаза совершенно высохли, и ком в горле растворился, сменившись радостным мёдом. — Это… Это самое чудесное, что я видела. Спасибо, спасибо!.. А потом они бухаются на подушку прямо так, укутавшись в душный кокон и спихнув ногами тарелку с вафлями. Руки тянут чужие пижамы, ноги, лапы и копыта возятся, устраиваясь удобным теплым клубком, а потом Холидэй быстро проваливается в сон, хотя глаза под веками все еще горят и щиплются. Ей снится маленький, уютный снежный шар, нехолодный пластмассовый снег на носу и глицериновый воздух — она не тонет, он как будто обнимает её легкие и живот изнутри. Расписной пряничный домик ровнехонько подходит ей, чтобы встать на цыпочки, от лампочки в основании снежного шара вспыхивают падающие вниз блестки, и в этом шаре на целёхонька и невредима, самое бесценное хрупкое воспоминание.