клейкое

Когда-то давно Солнце и Луна убили друг друга. На небе остались трупы и кладбище на бесконечное количество звёздомест. Труп луны не плакал при потере своего ребёнка, труп солнца не радовался рождению нового — они только жгли-жгли-выжигали всё живое и освещали дымящееся пепелище. Он смотрит под ноги и видит бьющиеся о скалы отравленные волны. Когда-то это было море, никто уже не вспомнит, под каким названием оно было известно, а сейчас это грязная лужа с мутной клейкой субстанцией — назвать это водой язык не поворачивается. Волны набегают на острые камни, больше не в силах их сточить до гладкой поверхности, и уходят назад, как будто неохотно отцепляя сопливые нити и всё же оставляя какую-то свою частичку. Он смотрит и думает: один шаг — и всё закончится. Он делает глубокий вдох и начинает: раз — полушаг вперёд, два — закрыть глаза, три — ему не дают упасть. Чья-то горячая-горячая рука хватает за плечо, дёргает назад, разворачивая, и хватает за грязный шарф. Другая рука лихорадочно шарит по телу, ощупывая, хлопает по карманам, расстёгивает замок единственной уцелевшей набедренной сумки. Ищет. Его обыскивают. Он открывает глаза, чтобы увидеть, как в чужих глазах напротив плещется страх, отчаяние и злость. Этот коктейль пьянит. Голова кружится, и тело внезапно становится очень лёгким, а после — невыносимо тяжёлым, наваливается вперёд, жмётся-прижимается, дрожа не то от холода, не то от осознания: шаг вперёд со скалы — и он не выберется из мутной клейковины. Ему говорят: дурной, заканчивай, всё наладится, архонты соберутся за столом и смогут вернуть ось мира в вертикальное положение. Ему шепчут: идиот, как ты можешь думать о смерти, почему и ты хочешь оставить меня. Ему дышат в обгоревший висок и больше не шманают; горячие-горячие руки обнимают бережно за талию и затылок, не давая отстраниться. В груди образуется новый нарыв. Сердце он своё уже давно вырвал и подарил, получив в ответ свободу. Да только к чему она, когда по возвращении он обнаружил трупы на небе, трупы на земле, трупы в воздухе — трупы-трупы-трупы, кладбища кладбищ, тянущиеся во все стороны, куда хватает глаз? В какой-то момент выжившие перестали даже задумываться о похоронах: не до них им дело, когда на кону стоит собственное выживание. Половина из уцелевших хочет присоединиться к павшим, половине половины хватает духу наложить на себя руки. Вода окрашивается в красный и чёрный от крови и трупного яда, становится клейстером, ловушкой для рыб, животных и глупых людей. Те, что поумнее, собрались в устоявших городах, придумали фильтры и многоступенчатые системы очистки воды. Те, что поглупее умных, остались бороться с подступающим концом своими силами. Он зажмуривается и делает судорожный рваный вдох — так расходится вода над головой, когда выныриваешь. Цепляется руками за подранный сюртук, запутывается когтями в ткани и жмётся ближе. Труп в небе равнодушно льёт на них бледный мёртвенный свет. Сегодня полнолуние. Прекрасный день, чтобы умереть, говорит он в плечо и издаёт сдавленный смешок. Хватка на его талии каменеет, однако он всё равно выбирается из объятий и поворачивается спиной. Невыносимо смотреть в такое до боли, до очередного гнойного нарыва любимое лицо и видеть на нём тени, нет, татуировки горя и почти сломанного стержня. Он и сам сейчас, наверное, хрупче сухой мёртвой ветки, и как ещё не спрыгнул в мутное море-лужу — непонятно. Ляр, слышит он позади. Тихое и трескающееся, распадающееся на искры, гаснущие так быстро, что не успеваешь раздуть их в пламя. Зеро, автоматически поправляет он, снова устремляя пустой взгляд себе под ноги. Он смотрит вниз и видит там отражение верха — мёртвое в мёртвом бултыхается бездумно, булькает противными липкими пузырями вокруг камней, манит. Ляр, настойчиво повторяют сзади и кладут ладонь на плечо. Голую и обезображенную старыми-новыми шрамами руку, больше не скрытую тканью. Время перчаток и иллюзий «всё хорошо» прошло. Он вздрагивает. Клыками закусывает губу, чтобы стало больно. Он всё ещё чувствует боль — очень больно, не самое хорошее открытие, самое ужасное во всём этом летящем в Бездну мире. Взгляд против воли идёт вбок, следом за ним поворачивается голова, корпус, и вот снова: глаза в глаза, синие в красные. Когда-то синие в когда-то красные, ведь сейчас они одинаково блёклые с воспалёнными от непроходящего дыма веками, с мутными зрачками, с горем и тоскливой безысходностью на дне и по кайме радужки. Он обхватывает ладонью чужое лицо, гладит жёсткой подушечкой под глазом, задевая нежную покрасневшую кожу — и это наверняка неприятно, больно и неприятно, — но к нему льнут, его руку накрывают своей, прижимая ближе, но глаз не закрывают. Страшно, что после открытия увидят пустоту. Поцелуй горчит и скрипит мелким пеплом на зубах. Мёртвые рыбины-языки квёло движутся навстречу друг другу, нелепо в своём отчаянном желании вызвать огонь сплетаются и снова расходятся. У них не сбилось дыхание. Пора влюблённости, смущения и горения чувствами сгинула в войне архонтов. Новым архонтам — новая война. Он ненавидит их всех до единого. Он снова вспоминает, как это — ненавидеть Селестию. Он ненавидит всех и каждого и дарит свою увеченную любовь единицам единиц: вчера их было три, сегодня остался один. Новый поцелуй оставляет соль слёз на потрескавшихся губах, и нет уверенности, кто из них плачет. Нет уверенности в себе — и нет её в завтрашнем дне. Каждый выживший мечтает, чтобы крайний день превратился в последний. Он не шепчет про усталость — её считывают по тому, как тяжело он опускает лоб на плечо, как нежно обнимает за пояс, просунув руки под сюртук, как ласково улыбается в пропахшую дымом и гарью ткань. Ему невыносимо тяжело стоять на пике, знать, что конец — совсем близко, под ногами, и не иметь возможелания шагнуть к нему. Поместье стоит. Побитое, с выкорчеванными виноградниками, с разрушенной южной стеной, но неумолимо прекрасное в своей стойкости. Винокурня выстояла — и останется здесь, даже когда их самих уже не станет. Они идут по пеплу, по хрусткому нерастаявшему льду, не имеют сил убрать новый валун, обвитый ядовитым плющом, с небольшой площадки перед крыльцом и заходят в дом. Он оказывается в знакомой полутёмной обстановке — а перед глазами серое ничто, мутное клейкое и трупы. С языка рвётся смердящее слабостью «я так больше не могу», но оно размазывается по губам смачивающим жестом и впитывается в слизистую. Он понимает: в нынешнее время ломается даже несгибаемый, а его спутник и в мирные дни не был таким, хоть и казался несведущим оплотом спокойствия и непоколебимости. Ночь не проходит мирно. Они оба — искалеченные, побитые жизнью и разорванные в клочья войной. На них — мерзкий отпечаток злого развлечения богов. В головах — тысячи тысяч трупов, моря морей крови. В ушах — крики умирающих, тех, первых, попавших под горячую руку Электро архонта. В носу всё ещё свербит от запаха сгоревших заживо друзей, товарищей, знакомых. Они по очереди просыпаются от кошмаров — и успокаивают друг друга пустыми, бесцветными словами поддержки и ободрения. Это не помогает, но иллюзия — страшная вещь. Они позволяют ей окутать себя, чтобы остаток ночи сплестись клубком, подрагивая и телом, и дыханием. Ночь никогда больше не проходит мирно, утро же встречает издевательски счастливыми птичьими переливами. Как будто нет войны. Как будто в воздухе не стоит дым, который в некоторых местах можно хоть ложкой черпать. Как будто это очередной — обычный — день. Он ненавидит утра. Он ненавидит богов. Он безбожник и богохульник, созданный безбожниками ради защиты. И поглядите? Никого не смог защитить. Никчёмный. Скажи раз-два-три, сделай выдох и прыгни. Больше начала дня он ненавидит его конец, когда снова приходит на пик, когда не стоит и смотрит, а сидит и размышляет, как долго будет лететь. Ноги болтаются над пропастью, жадно распахнувшей свою слизкую пасть, руки общипывают молодую поросль, пробивающуюся сквозь слой пепла. Это — новая жизнь, вот только вскормлена она не дождём и солнцем, а кровью и трупом оного. Отравленная трава в отравленном мире. Когда же он столкнётся с Бездной и исчезнет? Ждать становится невыносимо. Он запускает пальцы в голенище сапога и выуживает на свет небольшой мешочек с пыльцой попрыгуньи. В обычное время это отрава, но в настоящем нашлись знатоки, которые и из этого смогли извлечь пользу. Ему не стыдно отдать за один мешочек литр крови. Зачем она им ему неинтересно. Я не зависим, говорит он в пустоту, злобно смотря сначала на пыльцу, а после на клейкое внизу. Я могу бросить в любой момент, бормочет он, втирая порошок в дёсны и ссыпая горкой под язык. Просто хочется вспомнить, как это — видеть солнце, луну и море чистыми и живыми, оправдывается он перед трупом наверху и закрывает глаза. Мешочек с половиной пыльцы прячется обратно. В следующий раз обыскивай меня тщательнее, родной-драгоценный. В следующий раз я припрячу там жидкий яд. Отсчитай раз-два-три, оттолкнись от земли и упади вниз. Давай. Пока никто не видит и никто не остановит. Он неподвижно сидит на краю отвесной скалы, мелко покачиваясь вперёд-назад, и не замечает текущих по щекам слёз. Они оставляют тонкие дорожки в налипшем пепле и копоти, собираются на подбородке и срываются вниз, в ободранный шарф. Грудь разрывают рыдания, и в какой-то момент дыхание сбивается. По пику проносится низкий глухой вой. Он прячет лицо в ладонях, остервенело трёт глаза их основаниями и нестерпимо хочет закончить всё это. До дрожи в мышцах. До затмения сознания. До колюще-режущей в груди и животе. Из внимания ускользают горячие-горячие руки, которые отчаянно обнимают за плечи со спины, не давая прыгнуть. Это номинально. Они оба знают: если захочет, то спрыгнет в любом случае. Он ненавидит Селестию, архонтов, слепо подчиняющихся ей, наступившее смоглое время, беспомощного свободного себя и до прекращения дыхания любит человека рядом-позади-впереди. — Я люблю тебя. Он чувствует, как рядом вздрагивают, как твердеют руки. — Я люблю тебя. Он шепчет в ладони, шепчет судорожно, со слезами в голосе. Горло дрожит. Он сам — дрожит. Ему снова холодно. — Я ненавижу их всех. Я люблю тебя. Ненавижу всё, что они сделали. Люблю всё, что есть в тебе. Пожалуйста, не растеряй себя. Прошу, пошли со мной. Он оборачивается. Смотрит влажными глазами в мутные, тянется за солёным поцелуем, обнимает за шею и снова жмётся. От сквозящего в каждом движении отчаяния хочется блевать. Муть ползёт по горлу. Ты ведь не сможешь отказать. Не откажешь тому, кого любишь так безбрежно, что никогда и не думал о подобной силе? К нему подаются всем телом, наваливаются и превращают поцелуй из горько-сдавшегося в нежный-нежный. В груди болит, в носу свербит уже не только смрад палёной плоти. Под бёдрами — благословенная пустота. В ушах не свистит ветер — в них льётся тихое и проникновенное, наполненное всеми высказанными и невысказанными чувствами: «я люблю тебя, Ляр». Досчитай до трёх, раздели вздох и ныряй.