Впусти меня в свое сердце

Юнги залетает в квартиру, хлопая входной дверью, и скидывает с себя пальто нервными движениями. Кроссовки, сморщенные на пятках, летят в разные стороны. Глаза еще не привыкли к темноте, поэтому в прихожей ничего не разглядеть, но и включать свет страшно. Не хочется видеть свое отражение в большом зеркале рядом с тумбой для обуви. Слишком уж бушует в нем отвращение к себе, чтобы удержать себя от необдуманных поступков, как, например, раскрошить собственными кулаками зеркало с этим ненавистным отражением. Так, чтобы мелкие осколки под кожу, острая боль, кровь на руках, одежде, полу. А после стоять посреди этого хаоса, истерично смеясь, и захлебываться слезами, смешивая с красными потоками. И Юнги почти тянется к выключателю, завороженный картинками под закрытыми веками, но его останавливают. Введенный код с сигналом открывает дверь, и в проеме появляется встревоженный Чимин. — Юнги, — зовет старшего и в сумраке (он прекрасно знает) идет к нему, желая сейчас большего всего успокоить, окутать только теплом и любовью. Юнги слышит приближающиеся шаги и чужое шумное дыхание и невольно пятиться подальше. Видимо, Чимин бежал за ним. Беспокоится, значит, переживает. Заботится. И почему-то эта мысль раздражает еще больше. Юнги просто хочет остаться один. Наедине со своими уничтожающими мыслями, изводя себя все больше, упиваясь этой болью и ненавистью. Он не хочет слышать нежность в чужом голосе, поддержку, не хочет, чтобы к нему кто-то прикасался, пытаясь утешить. Он не хочет видеть Чимина. Только не его. Не в этот момент. — Прошу, не подходи, — едва слышно выдыхает и спешит скрыться в комнате. Но ему снова мешают, перехватывая за запястья и все же притягивая в такие родные, надежные объятия, что способны скрыть от всего мира, защитить. Однако не сейчас. Юнги яро вырывается, пару раз попадая кулаками по ребрам. Но его не отпускают, лишь сильнее прижимают к себе. — Отпусти меня, отпусти! — шипит, сходя с ума от этой близости. Он не заслуживает этого. У него нет никакого права получать хоть каплю сочувствия, уважения, заботы и любви. Он никто, ничто и ему никогда не стать кем-то значимым. Все его существование просто бессмысленно, ведь от него нет никакой пользы. Жестокие слова отца, которого он встретил минут десять назад совершенно случайно, вонзаются в сознание, полосуют внутренности. Эта встреча в один миг разрушила все настроение, которое Чимин поднимал всеми силами. В последние дни у Юнги дела в универе и на подработке были такими паршивыми и доводили его чуть ли не до слез прямо при всех. А после недолгого нахождения в обществе своего отца все его старые дамбы прорвало. Юнги все-таки вырывается из чужих рук и отталкивает от себя младшего. — Уходи, Чимин, — чеканит срывающимся голосом. — Пожалуйста, оставь меня одного. — Нет, Юнги, — спокойно отвечают на выпад и накрывают сжатые до побелевших костяшек кулаки мягкими, теплыми ладонями. — Я никуда не уйду, слышишь? Хочешь, мы попьем чай? Я ведь как раз купил твои любимые пирожные. А потом устроим марафон Друзей. Завтра все равно суббота. Что скажешь? Нежный голос слишком тих перед воющими сиренами в голове. Юнги сжимается от этого и злится еще больше, потому что не понимает. Не понимает, что Чимину от него нужно. Зачем он возится с ним? — Почему? — спрашивает тихо, наконец перестав отцеплять от себя чужие руки. — Почему ты стараешься ради меня? Чего ты добиваешься? Голос звенит от напряжения и закипающего раздражения, разбивается о стены. Юнги вскидывает уничтожающий взгляд на Чимина, который на секунду меняется в лице, удивившись. А Юнги уже не может сдерживаться, переходя на крик. — Почему ты вечно ошиваешься возле меня? Ходишь за мной и все спрашиваешь, как я себя чувствую. Из кожи вон лезешь, чтобы я улыбнулся тебе. Почему, скажи мне, ты делаешь это? Из жалости? Так знай, я ее не просил. И помощи твоей, которую ты так усиленно предлагаешь, тоже не просил! Она мне к черту не сдалась. Как и ты мне не нужен! Не хочу тебя видеть. Проваливай! Оглушающие слова, сорвавшись с языка, оседают тяжелым грузом на сердце у обоих. Юнги дышит загнанно и смотрит в глаза напротив, в которых что-то резко погасло, словно выключили источник света, но он слишком заведен, чтобы заметить. Чимин медленно отпускает его руки, и Юнги скрывается за дверью своей комнаты, не в силах больше выносить гнетущую паузу после своих хлестких слов. Спустя минуту хлопает входная дверь, отчего застывший посреди комнаты Юнги вздрагивает, чувствуя, как слезы льются из глаз. Он отчаянно воет, вцепившись двумя руками в волосы. До него только сейчас доходит смысл сказанных им слов. Он причинил боль — и физическую, и моральную — самому дорогому человеку в своей жизни. Он оттолкнул того, кто всегда был рядом, привнося в его бесцветную жизнь яркие краски. Чимин часто болтал без умолку о всякой ерунде, шутил и смеялся сам, отчего улыбка невольно озаряла вечно равнодушное лицо. Иногда молчаливо сидел рядом с ним, не смея отвлекать от дел и занимаясь своими. Писал стабильно два раза в день: утром и вечером — с пожеланиями доброго утра и доброй ночи. Встречал со стаканчиком кофе в ранние часы. Тащил за руку в кафе или к себе домой, чтобы он, вымотанный, голодный после долгих и нудных пар, поел нормально. Вытаскивал из своего убежища, несмотря на протесты и ворчание. Позволял увидеть мир своими глазами, полюбить мир и себя чуточку больше. Чимин был рядом и тогда, когда Юнги накрывали эмоции с головой. Он прятал его в своих объятиях, гладил по голове, спине и шепотом обещал дни лучше и счастливее. Укладывал дрожащего после нервного срыва спать и безоговорочно оставался на ночь, делясь своим теплом. И в такие дни Юнги видел прекрасные сны. Чимин был всегда рядом, такой солнечный, яркий, смешливый. Терпел прилетающие ни за что удары, шипы, но продолжал нежно улыбаться, дарить заботу, прижимать ближе к себе, причиняя боль себе. Продолжал находить к нему подход, ничего не требуя взамен. И теперь… Юнги плюнул ему в душу, перечеркнул все, что Чимин для него сделал. Простые слова, набор букв, а ранят сильнее ножа, которое он безрассудно вонзил в спину, надежно защищающую его все это время. Юнги поступил так, как поступал из раза в раз его отец. Юнги все брал и платил плетью, потому что не знает как иначе. И осознание, что ты такой же, как этот самый мерзкий, ненавистный тебе человек, сбивает с ног. Грудь сводит от разрастающейся дыры, дыхание перехватывает от обилия желчи и отвращения к себе. Так тебе и надо. Ты один во всем виноват. Ты никчемный кусок дерьма, насмехается голос, захвативший все его мысли. Юнги падает на колени, заходясь рыданиями и впиваясь пальцами в грудь. Он погружается в пучину ада и, кажется, вот-вот утонет. Но руки, чуткие, цепкие, выдергивают оттуда. Спасают. Снова. — Тише, тише, мой хороший. Я здесь, я с тобой, солнце, — нашептывают на ухо и осыпают растрепанные волосы поцелуями. Все кажется бредом, в который он незаметно для себя провалился. Но горячие ладони гладят подрагивающие плечи, зарываются в волосы на макушке, пряча лицо на шее. Запах сырой улицы, родной запах одеколона забиваются в нос, приводя немного в чувства. Юнги отчаянно цепляется за полы чужого пальто — боится, что Чимин исчезнет, стоит ему чуть ослабить хватку. Спустя долгие минуты задушенных всхлипов и проникновенных слов Юнги наконец затихает, изредка шмыгая носом. Они так и сидят на полу. Старший почти сидит на коленях укачивающего его Чимина и не решается пошевелиться. Кажется, с ботинок младшего накапало немного воды, но это самое последнее, что его волнует. Его волнует только Юнги, который шепчет осипшим голосом искреннее и полное сожаления «прости», повторяет еще тысячу раз, обнимая крепче. Он, видимо, еще не понял, что Чимин готов простить ему все, лишь бы он улыбался, лишь бы был счастлив. И Юнги будет счастлив. Однажды он проснется и поймет, что призраки прошлого не тревожат его больше. И, возможно, он будет снова плакать. От облегчения, свободы и счастья. А любимый человек будет смахивать катящиеся по его щекам слезы и целовать дрожащую улыбку под бесконечные слова благодарности и любви. Юнги будет счастлив. И Чимин вместе с ним. Рядом. А пока Чимин залезает под теплое одеяло и с готовностью обнимает тут же прильнувшего к нему старшего. Зарывается лицом в слегка мокрые после душа волосы, вдыхая запах шампуня, и улыбается, почувствовав, как Юнги жмется теснее и утыкается носом в шею. — Мы обязательно справимся, Юнги-я, — оставляет поцелуй на макушке и проваливается в сон без сновидений.