Жатва

I

Луч восходящего зимнего солнца скользнул по голым ветвям вишни, пронзил белую занавеску и рухнул на деревянный пол. Сотни пылинок пустились в хаотичный пляс, стоило мне смахнуть с себя одеяло и сесть на кровати. Из кухни аппетитно пахло горячими бутербродами с сыром, а чайник громким свистом позвал к столу. Сегодня мой двадцатый день рождения, но я не жду подарков, как, собственно, и праздника. Сегодня день моей Жатвы, когда я имею право назвать имена тех, кого я убью на совершенно законных основаниях. Я не знаю, когда конкретно появился этот закон, ставший для нас нормой жизни, но еще мой дедушка рассказывал, что его дед убил максимальное количество человек в своей день Х. Может он был злым чудаком, а, может, весь мир ощетинился против него и не оставил ему выбора — история умалчивает. Но только за 24 часа он убил полсотни человек. Согласно семейной легенде, он добивал последнюю жертву, топя ее в реке, когда истекли 24 часа, и успел убрать руки от жертвы, услышав звук предупреждающего хлыста Наблюдателя. Ему повезло, потому что его пятидесятый к тому моменту уже сдох. Мой список я готовила с первого класса школы. Помню, как учитель принес нам маленькие черные книжки с отпечатанными на них личными номерами, раздал ученикам и сказал, что отныне эти блокноты — наши лучшие друзья. С того момента я, как и многие другие, записывала в него врагов и вычеркивала их, если они становились приятелями. Можно сказать, что я готовилась к сегодняшнему дню 14 лет. Я потянулась рукой под подушку, достала свою черную книжечку и прочитала ровно два имени: Маркус Анжело и Ания Гролан. С Анией у нас давняя вражда. Она — моя одноклассница, мой «заклятый друг». Мы дружили с раннего детства и даже делились именами в своих списках, пока в наш класс не перешел новенький, который понравился нам обеим. Ох, Крис был прекрасен. Он переехал из другого города и был на порядок красивее, галантнее и умнее, чем любой парень из нашей школы. Конечно, он произвел фурор. Но почему-то обратил внимание только на меня. Мы стали встречаться, целоваться за школьным стадионом, пока обиженная Ания разносила сплетни и о нас в общем, и обо мне в частности. С Крисом мы расстались, спустя месяц. А вот наша война с бывшей подругой длилась до окончания школы. Я долго размышляла над тем, стоит ли вносить Анию в список жертв. Не смотря на лёгкость «прегрешения», её имя занимало почётное второе место. Первое же было непоколебимым. Аккуратно выведенные буквы «Маркус Анжело» светились черным. Они стали синонимом жестокости, подлости, насилия. Да… Маркус изнасиловал меня, когда мне было четырнадцать. Он жил на соседней улице и однажды вызвался проводить меня от магазина до дома, посетовав на надвигающуюся темноту и опасность улиц. И я согласилась. Наивная… Честно сказать, я и подумать не могла, что все начнется неловким поцелуем у безлюдной аллеи, а закончится насилием в жухлых листьях немых кустов. Конечно, я рассказала об этом родителям. Мы подали заявление, но эту грязь признали половым актом по обоюдному согласию, а доказать обратное я так и не смогла. Родители поддержали меня в решении убить его в час моей Жатвы. Интересно… он слышит, как его сердце отбивает свой последний ритм? Я закрыла черную книжку, закинула ее в карман зимней куртки и надела удобные штаны и теплую кофту. Отражение в зеркале подбадривающе подмигнуло и скользнуло за мной в сторону скрипучей двери. Мама, словно неугомонная пчелка, летала по кухне. Наверняка, готовила праздничный пирог. Папа, согнувшись, кряхтел над старыми санками моей самой младшей сестрички, устроившись на деревянном полу. — Доброе утро, — пробубнила я и села за круглый стол, накрытый белой кружевной скатертью. Мама ласково улыбнулась, чмокнула меня в макушку, пригладила выбившийся из моей прически «петух» и села напротив: — Ты как? — участливо проговорила она. Я глубоко вздохнула, зачем-то посмотрела под стол, поёрзала на стуле и ответила: — Не знаю. Волнительно. — С днем Жатвы, Эвора, — отец оторвался от ремонта санок и сел рядом с мамой, сложив руки перед собой и заглянув мне в глаза. Да… В этот день мы не поздравляем друг друга с днем рождения. Для этого есть более весомый повод. День Жатвы. А для кого-то день смерти. — В свой день мне тоже было не по себе. — Сказал отец и неловко улыбнулся. — Не дополнила свой список? — Нет, — я помотала головой, — список прежний. Я не особо кровожадна. Моя нелепая шутка, призванная облегчить атмосферу, рухнула на стол и разбилась, звеня в наступившей тишине. Мама посмотрела на кухонные часы, ойкнула, вспорхнула с места и выдала мне увесистый кошелек с монетами: — Я не знаю, во сколько ты вернешься, так что возьми это и купи что-нибудь поесть, если проголодаешься. Тебе уже пора, так что быстренько выпей кофе, съешь бутерброд, пока орава малышни не проснулась, и марш в службу жатвы, мой юный Жнец! — последнее она произнесла с наигранным весельем, словно выступала на арене цирка. Я криво улыбнулась и принялась за еду.

II

Зябкий ветер молодой зимы поддувал мне в спину, подгоняя на свершение Жатвы. Я остановилась у массивного крыльца высокого черного здания и посмотрела вверх. Сколько здесь этажей? Одна сотня? Две? Они терялись в белых облаках. Прямо там — за этими темными стенами — тысячи служащих трудились над выдачей лицензий на законное убийство. Нерешительно потоптавшись по хрустящему снегу, я плотнее завернулась в шарф, поправила шапку и стала подниматься по ступеням. Зал Жатвы был массивным и давящим. Звук моих шагов отражался от темных стен, с которых смотрели гиганты, сжимающие в своих плоских руках огромные копья и мечи, арбалеты и сабли. Меня ожидал холодный металл легкого пистолета, лежащий средь других огнестрелов на красном бархате стоящего посредине стола. Церемония еще не началась. В воздухе пахло пряностями и чем-то цитрусовым. Пять служителей в черно-красных мантиях стояли за алтарем с оружием, спрятав лица под темными капюшонами и сомкнув ладони на животе. Я сжала кулаки и скользула в сторону собравшихся именинников — около тридцати двадцатилетних парней и девушек со всего города. Кто-то плакал. Я отвернулась и замерла в ожидании. Крутило живот. Хоть ни один мускул не дрогнул на моем лице, но страх расползался внутри. Я боялась не суметь убить правильно, не выполнить свою Жатву, ранить и оставить умирать в муках. Хотя одному человеку из моего списка я желала долгой и мучительной смерти. Низкочастотный звук пробежался по стенам и драпировкам, взобрался по моим ногам, тронул дыхание и приподнял корни волос. Шестой служитель в белой мантии — цвет смерти — вошёл в зал и встал у алтаря: — День жатвы настал, — произнес он глубоким, поставленным голосом. — В этот день вы решаете, сколько людей умрет, скольких простит вам Инквизиция. В этот день мы свершаем волю гнева и расчета. Таков закон. «Таков закон», — ровный хор голосов за его спиной повторил фразу. — Перед вами пять служителей, — сказал Белый, сменив тон на будничный, будто мы идем работать в поля, а не убивать людей. — Подходите к ним, показывайте свои списки, получайте оружие и жетоны, которые вы оставите на своих Приговоренных после их убийства. За каждым из вас будет направлен личный наблюдатель, который проследит за исполнением приговора. У вас 24 часа. Не успеете — с жертвы снимается приговор. Убьете после срока — наблюдатель лишит вас жизни. Все понятно? Кто-то громко выкрикнул: «Да», за ним вразнобой подтянулись остальные. — Да, — сказала я и направилась к одному из служителей, достала свою книжку, открыла ее, показала два имени, получила свои жетоны, повесила их на шею и подошла к алтарю с оружием. Руки жнецов скользили над красным бархатом, хватая пистолеты и унося их на кровавую расправу. Мой пистолет — почему-то я решила, что это именно он — удобно лег в ладонь и потеплел. И снова волна гула скользнула по залу, пробирая до мурашек. Я посмотрела на часы, выставила таймер на 23 часа и 55 минут, чтобы оставить в запасе немного времени. Отчет пошёл.

III

Надо было одеться теплее. Может из-за холода, может из-за волнения дрожали колени и руки. Я шла по снегу, давя его армейскими ботинками. Снег недовольно похрустывал и складывался в узор моих следов. Я вжала голову в плечи, словно воробей на морозе, и охватила правой рукой ствол пистолета, пригревшийся в кармане. Где-то сзади — я точно знаю — идет мой наблюдатель. Я обернулась, но увидела запорошенную улицу и немногочисленных прохожих, спешащих на работу. Наблюдатель не покажется, даже если я закричу, даже если попрошу его о помощи. Этот день посвящён мне и моим приговоренным. Ания будет первой. Говорят, что раньше жнецам выдавали координаты их жертв. В наше время эту помощь беспощадно вырезали из регламента жатвы, усложнили процесс. Теперь я иду в сторону дома Ании, смотрю в глаза прохожих, которые, завидев два жетона на моей груди, нелепо улыбаются и опасливо отходят в сторону. Кто знает… Быть может и они в числе приговоренных. Не доходя до дома Ании сотню метров, я достаю руки из карманов, тру ладони друг о друга, согреваю их горячим дыханием и прячу жетоны под куртку. Шапка запорошена снегом. Я сама похожа на снеговика под этим бесконечно падающим белым дождем. Сбавляю ход и стараюсь держаться другой стороны улицы. Дом Ании украшен гирляндами, но она не увидит, как они засияют в рождество, встречая светлый праздник. Ания будет наслаждаться этим днем в ином мире. Я натягиваю на нижнюю часть лица ворот кофты так, что неукрытыми остаются только мои глаза, и захожу во двор жертвы. Стучусь в дверь. Дверь открывает ее брат. Хороший парень. Не чета своей сестре. — Здравствуйте, я из рабочего профсоюза, куда входит Ания Гролан. Она проживает по этому адресу? — У меня максимально сухой тон. Стараюсь расслабить глаза, чтобы не выдать себя. Брат мнется с ответом, словно почуяв неладное, но сдается: — Да, но её сейчас нет. — Где я могу найти её? — Я передам ей, что вы заходили, и она подойдёт в будний день. Я сглатываю напряжение в горле: — Боюсь, что дело срочное. От её подписи зависит судьба предприятия. Я и так оббегала всю округу, чтобы к понедельнику собрать необходимое число голосов. — Ах, как я вру. Словно вжилась в роль девочки на побегушках. — Ну-у-у, — тянет брат, — вроде бы она собиралась в торговый центр. Попробуйте найти ее там. — Спасибо, — киваю я, глядя, как перед моим носом закрывается красивая дверь с венком. Путь до торгового центра недолгий. В нашем районе он один. Белёсое здание, похожее на замок, красуется средь малоэтажных домов. Я захожу внутрь, расстегиваю куртку и наслаждаясь теплом. Обойдя два верхних этажа, нахожу приговоренную в компании подруг, которые расселись вокруг светлого стола и что-то обсуждают, смеясь и аплодируя друг другу. Я стою за высоким цветком, наблюдаю за ними, но не решаюсь подойти. Не хочу убивать ее на глазах у этих людей. Да, я знаю, что они не помешают мне, страшась за свои собственные жизни, но мысль, что моя жатва вызовет крики, заставляет меня остаться на месте и продолжать наблюдать. Если понадобится, я буду сопровождать ее до дома и приговорю где-нибудь по пути. Около часа мне приходится сопровождать Анию по магазинам. Чувствует ли она на себе пристальный взгляд её жнеца? Видимо, нет. Ания рассматривая платья и сумки. Наконец мое сердце начинает биться чаще, когда она кидает своим подругам, что отойдет на пару минут. Я следую за ней, мои ноги подкашиваются, руки трясутся, картинка перед глазами расплывается, а горло душит клокочущий ком. Ания идет в общественный туалет, закрывается в кабинке, а я захожу следом и жду. Ладони вспотели. Пистолет дрожит в направленных в сторону кабинки руках. Наконец я слышу щелчок и вижу, как Ания поднимает на меня глаза, отшатывается назад, садится на унитаз и выставляет вперед руки. — Зачем… подожди… — шепчет она. — Ты в моей черной книжке, Ания. Сегодня день моей жатвы. Ты, наверное, забыла, когда у меня день рождения. — Эвора! — словно прозревает она, подскакивает на ноги и заискивающе улыбается. Улыбка выходит кривой и ненатуральной. — Эвора, не надо. Прости, если обидела тебя. Я не хочу умирать, не делай этого! Слезы — откуда они взялись — подкатывают к горлу и душат меня. Надо было поговорить с ней заранее, все расставить по местам, но сейчас на моей груди два жетона, и Ания официально приговорена. Я должна ее убить. — Прости, — я беззвучно шевелю губами и нажимаю на курок. Пуля дробит кафель, пролетев мимо жертвы. Зажмурившись, я жму еще и еще, пока до моего притупленного приливом крови слуха не долетает вялый стон и звук падающего тела. Я открываю глаза и смотрю на ноги моей жертвы, распластанные на унитазе, на продырявленное тело, упавшее в угол. Не помня себя, снимаю жетон и кладу его на приговоренную. Кое как ставлю пистолет на предохранитель, кладу его в карман и, не замечая ничего вокруг, выхожу из торгового центра. Я видела, как это происходит у других. Один человек убивает другого, но для всех жителей это обычное обстоятельство. Каждый день жнецы приходят за жертвами, а похороны стали столь же привычными, как ежемесячные народные праздники. Но почему-то сейчас это ненормально. По-крайней мере для меня. Я выхожу на улицу, сажусь на ступени, хватаю снег в ладони и растираю лицо холодом. Сознание проясняется, а я отгоняю мысли о свершенной жатве. Наклоняюсь вперед и из под расстегнутой куртки выпрыгивает второй жетон, раскачиваясь на цепочке и поблескивая в лучах зимнего солнца. Я смотрю на часы — у меня впереди много времени. Внутри загорается нетерпение и какое-то ноющее чувство предвкушения, потому что последнюю жатву я свершу с радостью и ликованием. Этого гнусного говнюка Маркуса мне не за что жалеть.

IV

Этот дом возвышается над маленькими одноэтажными хибарами, нависая над ними кирпичной глыбой, будто намерено указывая на их немощность и его превосходство. Высокий забор прячет стройные деревья, запорошенные снегом остриженные кусты. Я помню, как они выглядели той осенью шесть лет назад, когда мы пришли сюда с полицейскими, требуя справедливости, и как уходили, не получив ее. Теперь я стою перед видео звонком, поправляю шапку, ворот, натянутый до самых глаз, прокашливаюсь, стараясь сделать свой голос четче и ниже. Закон таков, что даже узнай они меня и покажи я им свой жетон, они не имеют права препятствовать моей жатве. Обязаны пустить, ответственны не мешать, но я все равно прячусь и не хочу выдавать себя, помня о том, что их семья авторитетна, а это часто влияет на стертые границы законопослушности. Тяну теплый палец к холодной металлической кнопке звонка. Теперь на нем красуется мой отпечаток в окружении серого конденсата. — Слушаю, — кряхтит видеофон. — Я к Маркусу. — Кто его спрашивает? — Мне нужно с ним поговорить, — настаиваю я. — Кто это? — Эвора, — выдавливаю из себя имя, зная, что теперь нет никакого смысла в конспирации, но это единственный шанс добраться до моего приговоренного чудовища. На другой стороне домофона поселилась тишина, нарушаемая неразборчивыми перешептываниями. — Зачем ты пришла? — трещит голос. — Увидеть Маркуса. — Зачем ты пришла?! — динамик трясет от крика. — Откройте дверь, иначе я приду с полицией. Минута молчания. Провожайте его. Давайте последние напутствия. Укутывайте в саван, кладите на глаза монеты. Я — его смерть. Замок калитки щелкает, я открываю её и иду вдоль заснеженных кустов, оставляя следы на белой плитке. Дверь дома отворяется, и я вижу его мать — белокурые волосы аккуратно уложены в высокую прическу, на плечи накинута красная шаль, которую она придерживает одной рукой, прячась от зимнего холода. — Эвора… — говорит она. «Помните меня? Вы. Помните. Меня», — чеканю я шагом, поднимаясь по ступеням, навстречу женщине, породившей этого урода на свет. Она смотрит мне в глаза, и я вижу, как расширяются ее зрачки. Ее взгляд опускается ниже и замечает цепочку с громогласным металлическим разрешением на убийство ее сына. Она делает шаг назад, а я решительно следую за ней в пасть их убежища. Немую сцену пронзает ее крик: — Маркус! Беги-и-и!!! Ее визг подобен гулу в зале жнецов. Мое тело получает сигнал к началу охоты, и я бегу туда, куда устремился ее испуганный взгляд. По обеим сторонам меня мелькают уютные мелочи, фотографии семьи, где крохотный малыш приластился к родителям, еще не зная, что одним морозным днем его ждут погоня и я. Окно гостиной на противоположной стороне дома открыто. Я прыгаю в него, рискуя сломать себе лодыжки, и приземляюсь на потревоженную Маркусом кучу снега, бороздя ее правым бедром. Опираюсь на руки, делаю рывок и бегу в сторону открытой калитки заднего двора, попутно доставая пистолет, снимая его с предохранителя и крепко обхватывая его двумя руками. Следы я замечаю сразу. Они уложены неровной цепочкой в сторону леса, и я разрушаю эту картину, взрывая ее своими подошвами. Спина Маркуса мелькнула за деревьями оранжевым пятном, и я черной молнией врываюсь в пеструю чащу леса, следуя за ним, нагоняя свою добычу, которая спотыкается, падает, карабкается из снежного плена и рвет реальность паническим бегом. Оранжевое пятно все ближе. Оранжевое пятно мечется. У Оранжевого пятна истекает срок. Маркус задевает ногой ветку, валится громоздкой кучей в сугроб, и я настигаю его, направляя оружие в трясущуюся от сбитого дыхания спину: — Стоять! — от моего крика с веток срываются вороны. Их крик разносится предсмертным кличем. Маркус переворачивается, ложится на спину, упираясь локтями в белое полотно снега. Его глаза широко раскрыты, рот хватает воздух, он упирается пятками и ползет назад, не сводя с меня взгляда, наполненного страхом. Я медленно приближаюсь к нему, не снимая его с прицела: — Угадай, Маркус, какой сегодня день? — Рычу я. Маркус молчит. — Кара! Кара! Кар-р-ра! — отвечают вороны. — Шесть лет назад… — выдыхаю я. — Ты помнишь, Маркус? Я хочу, чтобы ты вспомнил! Отвечай! — Я срываюсь на крик. Маркус не шевелится, но, кажется, осознание наконец приходит к нему. Он сглатывает слюну и что-то шепчет. — Громче! Я не слышу тебя, Маркус! — Я… помню… — его голос дрожит. Я удовлетворена. Подхожу вплотную и задаю еще один вопрос: — Тебе страшно? — Да… — шепчет он, слезы текут по раскрасневшимся щекам. — Хорошо… Это очень хорошо, Маркус. Запомни это чувство. В аду тебя ждет еще больший страх. Надеюсь, черти хорошенько поджарят тебя. Я нажимаю на разгоряченный спусковой крючок, выпуская рвущуюся наружу смерть. Она пронзает воздух, дотрагивается до оранжевого свитера, разрывая и подпаливая края нитей, врезается в теплую кожу и приносит мой покой. Маркус оседает на снег, окрашивая его утекающей жизнью, а вороны торжествуют и оповещают мир о свершившейся жатве. Мое тело не слушается меня. Руки не сгибаются, будто окаменев. Усилием воли я опускаю их вниз, расслабляю кисти и снимаю палец со спускового крючка. Голова пульсирует, в ушах шумит, я неотрывно смотрю на красивый красный снег под оранжевым свитером. Не хватает еловых веток для завершения рождественского украшения, но вместо них я кладу на тело приговоренного блестящий жетон и удовлетворяюсь картиной.

V

Я запрокинула голову и посмотрела вверх на ветви деревьев, пронзающие небосвод черными венами. Закрыла глаза, сделала глубокий вдох свежего воздуха и наконец почувствовала холодное прикосновение снежинок. Моя жатва окончена. Я выполнила свой долг. Осталось запихать этот день в самые отдаленные уголки сознания и жить дальше, как делали это миллионы людей до меня. Устроюсь на работу, встречу мужчину для создания семьи, рожу детей, накормлю их свежим завтраком в день их жатвы, провожая напутственными словами, и проживу свою жизнь так, чтобы никогда не оказаться в списке очередного жнеца. Я кладу пистолет в карман, застегиваю куртку, прячась от холода, и разворачиваюсь в сторону города. Черный глаз пистолета уставилось мне в лоб. Я замираю и смотрю на продолжение оружия, переходящего в руки. Жнец хищно улыбается: — Привет, Эвора. Как прошел день? Я стараюсь глубоко дышать и не двигаться. — Мне понравилась эта сцена. Красиво. Загнала парня, как оленя, и так беспощадно застрелила его, хм-м. — Жнец щурится и наклоняет голову вбок, разглядывая меня. — Тебе понравилось? Отвечай, Эвора. — Холод металла ткнул меня в лоб. — Очень, — проговорила я. Жнец смеется, будто услышал смешной анекдот. Его рокот сливается с возгласами воронов. — Понима-а-аю, — протягивает он. — Посмотри сюда. — Он поднимает свободной рукой связку жетонов — штук 20, а то и 30 весело позвякивают на его худой шее. — Сегодня у меня богатый день, так что с тобой мне придется расквитаться быстро. — За что? — шепчу я. — Да просто так, — он улыбается. — Ты ведь не помнишь меня, да? Вспоминай, ну. Давай! Средние классы. Уроки биологии. Вспомнила? — Пистолет бьет меня по лбу, но воспоминания не проявляются. Клянусь, я вижу его впервые. — Я так и думал, надменная ты скотина… Ничего… Сегодня вы все меня узнаете, — он вздыхает и качает головой. — Ты и в зале жатвы меня не заметила, а ведь я стоял прямо за тобой, — ухмыляется он. — Как тебя зовут? — зачем-то спрашиваю я. — Никак не угомонишься… Дэвид. Дэвид Прач. Запомнила? — Жнец выжидающе смотрит мне в глаза. — Качни головой, если запомнила, тупая тварь! Я качаю головой и открываю рот, чтобы задать ему еще один вопрос о нашей первой встрече, но вместо этого зажмуриваюсь от ослепительно белой болезненной вспышки, которую заливает красным цветом. Пытаюсь сбросить с себя зарево, но оно расползается и пригибает меня к земле. Я становлюсь очень маленькой и тону в алом море. Пустота протягивает щупальца и уносит мое затихающее сознание.

Эпилог

— Уже собираешься? — Тейвор поставил кружку кофе на заваленный бумагами стол и завистливо взглянул на коллегу. — Да, хочу зайти в бар, пропустить пару стаканчиков, — кивнул Брам, натягивая непослушный рукав пальто на руку. — А ты чего? Еще поработаешь? — Придется… — пробубнил Тейвор, садясь за рабочий стол. — Сегодня именинников много, а значит и холодное пиво после работы мне не светит. Еще и этот поганец… — М-м-м? — оставив борьбу с рукавом, Брам подошел к столу и заглянул в разбросанные отчеты. — А что случилось? — Некий… — Тейвор помедлил, вчитываясь в имя. — Дэвид Прач… Дурацкая фамилия… Вошел во вкус и чуть не убил неприговоренного. И это при том, что у него было 28 жетонов. Маньяк, одним словом. Наблюдатель уложил его, прежде чем этот сумасшедший успел убить продавца в супермаркете. Брам присвистнул и уперся руками о спинку кресла: — 28 приговоренных… Давно такого не было. — Многовато для одного дня Жатвы, — кивнул Тейвор. — Но я давно говорил, что пора ввести психиатрическую экспертизу для всех жнецов. — Это ж траты из бюджета, сам понимаешь. — Брам пожал плечами. — Ладно… Пиво само себя не выпьет. Удачи с отчетами! — сказал он, взял портфель и вышел из кабинета, попутно натягивая пальто. — Спасибо… — буркнул Тейвор и погрузился в работу.