-
28 октября 2024 г., 13:54
Примечания:
RealАU, война с соседней страной, победа одержана через несколько месяцев после вступления кадетов в Разведкорпус.
Снова что-то глухо ударилось о бетон. Армин издал тихий стон, распахивая глаза. Скосил взгляд на дверь в коридоре, поднялся. На цыпочках прокрался к противоположной стене комнаты, взобрался на шаткий стул, насколько возможно тихо вынул из расшатанных отверстий крепления вентиляционной решетки, просунул руку в отдушину. Постучал ногтем по металлу с другой стороны. Звук вышел неожиданно громким.
Минуту ничего не было, а потом раздался шорох, и пальцы Эрена мелькнули в образовавшемся сквозном отверстии.
Самого друга Армин не видел, только противоположную стену с потрепанными обоями и некрасивым пятном крови. Кровь текла и по машущей ему ладони Эрена.
— Ты как? — прошептал Армин.
— Разбудил? Прости. Лупить стенку было не лучшей идеей, — раздалось чуть снизу. — У меня осталась только кровать. Эти идиоты думают, из-за кошмаров я повешусь. Забрали даже застежку от брюк. Да и сами брюки тоже. Но это они, наверное, боятся, я сбегу.
— Как будто отсюда сбежишь, — пробормотал Армин. — Погоди, я сейчас!
Он соскочил с табуретки, тихо шмыгнул к кровати, отвернул край одеяла, ближний к стене, вытянул из-под матраса сначала простынь, а потом несменное полотнище под ней, аккуратно отодрал небольшой кусок. Взял стакан с водой с прикрученной к полу тумбочки, окунул туда ткань, отжал, залез на стул и ткнул получившуюся тряпку в пальцы Эрена.
— Отмой. Если увидят, опять засадят в эту клетку с обитыми стенами. И я опять не увижу тебя неделю.
— Знаешь, как бы мы ни пытались вести себя «хорошо», они все равно считают нас психами, — голос Эрена отдалился, он появился в поле зрения Армина — в пижаме, такой же худой, как и сам Арлерт. — Это не приют никакой, а чертова исправительная колония.
— Мы ведь не за это воевали, — тихо кивнул Армин, впрочем, понимая, что друг все равно его не видит, но ощущая необходимость этого жеста.
— Мы воевали за то, чтобы таких, как мы, было меньше, — дернул плечом Эрен. Брезгливо скривился, когда обои стали скатываться под плинтусом в мелкие бумажно-клеенчатые комочки. — И за то, чтобы эти твари ушли от мирных людей как можно дальше. Не думал, что скажу это, но лучше бы эта война длилась дольше.
Армин выдохнул, прижимаясь лбом к холодной окантовке решетки.
Война закончилась два месяца назад. Границы были очищены, страна ликовала — победили. Вот только, как оказалось, победителей судят.
Все плохое всегда происходит в одночасье, поэтому Армин, Эрен, Микаса и Жан узнали обо всем в один из вечеров сидения у костра — они возвращались в город от стен и решили немного передохнуть. Старшие уехали вперед, с ними осталась только Петра, они пили кипяток из походного котелка, оставленного Леви, болтали…
А потом подъехала служебная машина.
Программу подготовки кадетов объявили незаконной. Издевательством над детьми. Эрвина грозились посадить за привлечение несовершеннолетних к боевым действиям, Ханджи, как выяснилось чуть позже, тоже судили — за нелицензированные исследования и эксперименты над детьми. Всех командиров собрали под одну гребенку с Эрвином «за сговор». Петру арестовали прямо при них, усадили в машину и увезли. Что странно, посчитал Армин, она не сопротивлялась, только посмотрела на Эрена и шепнула одними губами «Все хорошо».
Их забрали через час, отвезли в город, допросили. Армин с трудом понимал происходящее, отвечал на вопросы как во сне, смутно понимая, что правильных ответов не могло быть.
Потом их отдали врачам, которые изучили каждый синяк и каждый залеченный перелом на их теле, записывая все досконально точно в какие-то протоколы.
Первым в никуда увели от них Жана — он только и успел, что хлопнуть Эрена по плечу, но ушел сам, так же, как и Петра, без сопротивления. Потом хмурая медсестра забрала с собой Микасу. Та, напротив, билась так, что девушкам-врачам пришлось звать санитаров в плотных синих пижамах. Армин жался к Эрену, Конни был бледен, но держался даже лучше него. Их тоже увели — усадили в машину с тонированными окнами и увезли сюда.
Приют для подростков мало отличался от карцеров Корпуса. Глухие стены, почти нет мебели, а та, что есть, прикручена к полу. Разве что в Корпусе не было такого количества воспитателей и сестер в белых халатах.
Директриса сладким голосом убеждала, что теперь они в безопасности и им помогут… И все в таком духе.
Месяц тянулся бесконечно — собственно, Армин и не узнал бы, что прошло не большее количество времени, если бы не случайно увиденные на руке одного из медбратьев часы. Их почти не выпускали из комнат.
Вернее, сначала выпускали, но Эрен и Армин тут же предприняли почти удавшуюся попытку сбежать. Конни едва успел предупредить их, что их заметили, но было поздно. И вот тогда парни впервые оказались в карцерах приюта. Все трое.
Через день их выпустили, и в общей столовой на Армина, неловко задевшего плечом одного из мальчишек, замахнулся какой-то старшеклассник. Эрен среагировал слишком быстро, вовремя отпихивая его руку, прежде чем Арлерту прилетела бы пощечина. Драка завязалась слишком быстро, а у прибежавших на шум воспитателей не было сомнений: зачинщики — бедные, искалеченные войной дети, которым срочно нужна помощь психиатра.
Обитые матрасами стены, пол и потолок, окошко в тяжелой двери — вот что полагалось каждому из них за малейший отступ от «норм».
Когда сажать детей в карцер и изводить беседами с врачом директрисе приюта надоело, она просто стала запирать их в комнатах — для полной изоляции.
А потом Конни исчез. Его просто не стало в один из дней, он не появился утром ни на завтраке, ни у кабинета главного местного мозгоправа. Сколько бы Эрен и Армин не спрашивали, о судьбе друга им узнать не удалось.
На вопросы о Жане или Микасе тоже никто закономерно ответов не давал.
Все стало хуже, когда Эрену стали сниться кошмары. Они и до этого видели дурные сны, просыпались по ночам. Это преследовало их даже до Корпуса и на протяжении всей войны.
Но Эрен не просто пугался. Он кричал, выл во всю глотку, срывая голос за какие-то минуты, в кровь раздирал себе шею и лицо ногтями, бился о стены и края мебели — и только потом просыпался.
Армин в ужасе подскакивал на кровати, слыша вой друга в коридоре, а потом вопли санитаров и врача.
Закончилось все тем, что Эрену прописали сильнодействующее снотворное и дополнительные дозы успокоительного к тому, чем их и так ежедневно накачивали. Это не спасало от кошмаров — он все еще их видел, задыхаясь от ужаса во сне — но это спасало душевное здоровье персонала: если Эрен не мог проснуться, он не кричал и не бился о двери и пол в яркой неконтролируемой истерике. Он рассказал это Армину, а потом, в тот же вечер, тихо слил данную врачом ампулу мимо чашки на собственные брюки.
У самого Армина проблема была другой — мозгоправы здесь были любителями основательно копаться в головах «подопечных». А именно в голове у Арлерта таились его самые страшные эпизоды из жизни, которые на каждом сеансе психиатр не упускал возможности вытащить на свет.
Беседы продолжались вплоть до момента, когда Армин начинал безудержно плакать, закрывая лицо руками и сворачиваясь в комок. После чего его возвращали в комнату. В одиночество. Где его накрывало снова и снова — и вот уже он бьется в судорогах, зажимая нос, чтобы не залить пол кровью.
Только недавно их с Эреном поселили в отдаленном блоке в соседних комнатах с, как оказалось, слабенькой системой вентиляции. И Армину стало полегче. Эрену, правда, не стало. И Армин понимал — ему остро не хватало Микасы. Лишь та могла найти для него правильные слова.
Поставив решетку на место, Армин вернулся в кровать. Сейчас было примерно четыре утра. Через три часа за ним должны были прийти сестры-санитарки.
Он прикрыл глаза, и темнота за веками могла бы быть символом их положения.
Выхода из порочного круга, организованного для них системой, которую они и их командиры защищали, проливая кровь, не было.
***
Эрен приоткрыл глаза, услышав, как хлопнула дверь соседней комнаты. Мысленно он, правда, называл их обиталища «клетками». Да так оно и было. Его не должны были трогать до обеда — завтрак уже принесли, а значит, его утренний сеанс выворачивания мозгов отменяется. Неужто за «примерное поведение»? Ассоциации с тюрьмой навязчиво лезли в голову, но печалило больше прочего одно — условно досрочного не предвиделось даже в далекоиграющих планах. Противясь его мыслям, замок на двери со скрежетом провернулся. На пороге стояла хмурая сестра, помощница дежурного мозгоправа. — Что-то с Армином? — приподнялся на локтях Эрен. — Нет, — покачала головой рыхлая липкая тетка. — Пошли со мной. Эрен устал надеяться, что за дверьми нет санитаров — после первой попытки побега мужчины сопровождали неотлучно. Его завели в процедурный, усадили на кушетку, закатали рукав пижамы, быстро ввели что-то малоболезненное, но будто защекотавшее мышцу изнутри. — Не рано для успокоительных? — тихо спросила у тетки процедурная сестра, но та отмахнулась чем-то вроде пространного «так надо». Мозг Эрена туманило — седативные здесь были ядрёные и действовали с завидной быстротой. Доза чуть больше — и пациент в отключке. Чуть меньше — и даже не почувствуешь, что что-то изменилось, а нервы как будто атрофируются. Перед глазами поплыла картинка, но он сморгнул слезливую пелену. Тетка потащила его по коридорам на верхние этажи — к жилой части для персонала приюта. К кабинету директора. Соображал Эрен слабо. Но недостаточно слабо, чтобы не испытать легкого шока, когда дверь открылась, и прямо перед ним оказалась форменная куртка Разведкорпуса. Усилием подавив тошноту, Эрен шагнул в кабинет, держась взглядом за знакомые белые крылья на нашивке. Сбросить действие успокоительных все никак не выходило, хотя получалось до этого уже не плохо. Изначально Эрен рассчитывал сбежать с Армином таким способом, когда только пропал Конни, но на это нужно было время, и он надеялся, что достаточно приучил свой организм к реакциям на один и тот же препарат. Да уж, капитан бы мог ими гордиться. — Садись, Эрен, — едва не пропела директриса, расплываясь в сладкой улыбке.***
— Вы всерьез думаете, я не замечу, что он обколотый? — поинтересовался Леви, с удовольствием наблюдая, как приторная улыбка сползает с лица мымры в противно-бежевом костюме. Эрен с трудом фокусировал на нем взгляд, но происходящее, кажется, осознавал сносно. — Вы должны понимать, мистер Аккерман, так положено, эти дети… Они не совсем вменяемы, — под конец фразы она понизила голос почти до шепота. Леви испытал давно забытое желание немедленно схватить эту женщину за волосы и ударить лицом об стол, так, чтобы брызги крови полетели во все стороны и захрустели кости. — Не совсем вменяемы? — вместо этого переспросил он. Играть, так по правилам. Если эта пудровая дрянь взялась выкручивать мозги разведчику, разведчик, так уж и быть, сделает вид, что хоть на мизерную долю заинтересован в ее мнении. Эрен смотрел на него с каким-то затравленным отчаянием, но молчал и внешне был не просто спокоен — полностью, абсолютно безэмоционален. — Понимаете, — натянуто начала она, как будто делясь большим секретом. Даже чуть наклонилась вперед. Леви, ломая стандартную систему, откинулся на спинку кресла. Женщина сбито моргнула, но продолжила, сглотнув: — Война сильно травмировала мальчиков… Дальше следовала душещипательная история об искореженной психике, в ходе которой директор периодически путалась в терминах и своих же прошлых высказываниях, иногда принимаясь повторять одно и то же. Эрен моргал все чаще, смотрел все яснее. Радовало, что он хотя бы соображал здраво. В отличие от всех присутствующих в этом кабинете идиотов. — Я забираю их, — спокойно уведомил Леви, когда рассказ оборвался на печальной ноте нынешних событий. — Что? — подавилась заготовленной репликой директор. — Что вы сказали? — Я забираю их, — повторил мужчина. Йегер неверяще смотрел на него — Леви не видел, но чувствовал его взгляд. — Прошу прощения, но, боюсь, это невозможно… — забормотала сбитая с толку директриса. Она наверняка ожидала, человек в военной форме удостоверится, что с мальчиками все в порядке, и отправится восвояси. Но Леви и не думал сдвигаться с места, не то что уходить куда-то. Ему хватило этой войны, хватило нервотрёпки с судами и последующими многоэтажными извинениями, когда засадить их всех не получилось. И он, и Эрвин успели отдохнуть в карцерах, но они были взрослыми, могли отвечать за себя. И когда военный трибунал, а потом и суд вынуждены были признать, что все доказанные действия военных были правомерны, свалить все беды на них у командования не вышло. Скандал, конечно, не прошёл их стороной совсем — почти весь старший состав Корпуса сослали в отставку. Ханджи ушла сама. Пока появилась возможность, все они на время затихли. Вот только не давало покоя, куда засунули детей из расформированного Корпуса. Обратно в приюты, откуда их набирали? Когда Леви только поднял этот вопрос, он уже знал, что ответ ему очень не понравится. Но такого он даже предположить не мог. Заминка директрисы оказалась идеальным моментом для появления на сцене их маленького театра оперной драмы хнычущего Армина, зажимающего себе рот рукой, в сопровождении одной из нянечек. Он, в отличие от спокойного, как слон, Йегера, уставился на бывшего командира во все глаза, судорожно глотая слезы и часто моргая. — И почему он ревет? — уцепился за хвост проблемы Леви, уставившись на онемевшую директрису. — Армин, проходи, садись, — опомнилась она, включая тон заправской мамочки. Эрена передернуло. Армин, повинуясь скорее легкому кивку Леви, чем ее просьбе, опустился в свободное кресло. Но хлюпать носом не перестал, все пытаясь стереть непрерывно льющиеся сплошным потоком слезы. — Понимаете, Армин очень эмоциональный мальчик, ему тяжело даются разговоры с нашими врачами, после он долго не может успокоиться, призраки прошлого преследуют его на каждом шагу… — Не скули, Арлерт, — велел Леви, скашивая взгляд. Блондинистая макушка дернулась в поспешном кивке, и мальчик, шмыгнув в последний раз, притих, спрятался за отросшей челкой. — Я повторяю, мэм. Я намерен забрать этих детей с собой. Я пришел сюда для этого. И у меня есть все необходимые бумаги, которые вы имеете право потребовать. Не думаю, что вы сможете отказать отставному майору военной полиции, верно? Я бы был вам благодарен, закончи мы все это быстрее. Поэтому поторопитесь. Я очень не люблю ждать. — Мистер Аккерман, я могу вас уверить, под присмотром врачей мальчикам будет лучше, по настоянию правительства курсанты Корпуса должны пройти лечение… — Вы не расслышали меня, мэм? — Нет, я прекрасно расслышала вас, но не думаю, что целесообразно забирать их посреди года, и… — Насколько я знаю, приюты не работают по сезонам. Даже лечебно-профилактические. Назовите мне объективную причину, по которой я не могу забрать отсюда ребенка. Леви протянул через стол плотную папку в кожаном переплете. Директор поджала губы и углубилась в чтение. На это у нее ушло где-то десять минут, после чего она, уже не пряча недовольного вида, встала. — Хорошо. Могу предложить вам пройти к секретарю, он поможет разобраться во всех вопросах, а мальчики пока… — Они идут с нами. — Мистер Аккерман, послушайте… — Мэм. Разве их подписи не потребуются? Не забывайте, что они достигли возраста согласия. Они идут с нами. Я настаиваю. В коридоре он почти неотрывно следил за макушкой идущего впереди Эрена. Армин вцепился пальцами в его рукав так крепко, что рисковал порвать куртку, и не отходил ни на шаг, почти прижимаясь под его бок. Леви снова скосил на него взгляд лишь на долю секунды, но голубые глаза из-под челки коротко сверкнули в свете коридорных ламп. Парень еле-еле слышно прошептал, снова опуская голову: — Вы знаете, что с Микасой? Леви согласно прикрыл глаза. Добавил так же тихо: — Она в порядке. Скоро увидитесь. Здесь я вас не оставлю. И Армин громко шмыгнул носом, ещё сильнее сжимая пальцы на чужом рукаве.
