Часть 1
17 ноября 2021 г., 10:12
— Только посмотрите на это милое создание! Ну, почему он все время садится отдельно от нас? — нарочито громко произнес Тачихара Мичизо, окинув томным взглядом рыжеволосого юношу, сидевшего на другой стороне огромной аудитории.
— Ты все время ноешь по этому поводу. Пойди и пригласи его сюда, — едко ухмыляясь и поддерживая игривый тон друга, ответил ему Акутагава Рюноскэ. — Только, боюсь, Тачи, на колени к тебе Накахара все же не сядет.
— Сомневаешься в моей привлекательности? — Тачихара картинно напыжился и сделал возмущенное лицо.
— Нисколько, но папочка из тебя пока никакой. Годами не вышел.
— Ха, рано или поздно его папочка ему надоест, захочется молодого тела. И твердого члена в заднице. Да я уверен, он и сейчас изменяет этому старому извращенцу. Так что, Рю, у меня есть все шансы.
— Будешь чужие подстилки подбирать, а, Мичизо-кун? Я был о тебе лучшего мнения, — Акутагава презрительно скривил губы, по-прежнему глядя на склонившегося над книгой юношу.
— Вот увидишь, после того, как профессор Мори даст ему от ворот поворот, Накахара будет на всё согласен.
— А твой-то предок в курсе, что ему предстоит тратиться ещё на одну «игрушку» для сыночка?
— Завались, с баблом порешаю.
— Смотрю, ты не на шутку завелся.
— Эта детка того стоит! Но ему придется хорошенько поработать своим обалденным ротиком…
Дазай Осаму, сидевший чуть выше переговаривавшихся друг с другом одногруппников, вздохнул и поправил на переносице круглые очки в тонкой металлической оправе. Он рассеянно взъерошил спутавшиеся каштановые волосы и посмотрел на объект этих грязных разговорчиков — юношу, сидевшего в одиночестве на противоположной стороне аудитории. Свидетелем подобных слов в его адрес он становился практически каждый день.
Накахара Чуя действительно всегда держался особняком — садился отдельно от всех, кроме легких кивков приветствия от него ни слова было не дождаться. Даже на переменах и между занятиями он ни с кем не общался. Такое поведение можно было принять за высокомерие и заносчивость, но Осаму чувствовал, что на самом деле все гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд.
Возможно, думал Дазай, виной тому, что Чуя не горел желанием сближаться с одногруппниками, как раз и была вся та грязь, которой его поливали «за глаза». Ведь он не мог не знать того, что о нем судачат, и Осаму оставалось только поражаться его по истине железной выдержке и чувству собственного достоинства. Ему самому было бы сложно слышать подобные гадости в свой адрес и никак не реагировать. Скорее всего, он уже давно нарвался бы на драку и последующее исключение из университета. Или ушел сам. Но Чуя вот уже три года продолжал учиться в этой группе — с людьми, которые позволяли себе ежедневно смешивать его с отборной грязью.
И с чего Тачи и Аку вообще взяли, что Чуя такой? Внешность у него, правда, весьма примечательная. И Осаму вполне мог бы заявить во всеуслышание, что Чуя очень красив: невысокий рост и хрупкое, изящное телосложение; ярко-рыжие, слегка вьющиеся волосы до плеч, которые он в задумчивости иногда начинал непроизвольно накручивать на палец; чистые голубые глаза, которые Дазаю посчастливилось увидеть близко лишь раз, но даже этот единственный раз остался в памяти словно удар тока — настолько он был поражен их глубиной, яркостью и красотой. И милые веснушки, теплой золотистой россыпью покрывавшие нежную кожу щек. Чуя не был чистокровным японцем, но причудливо смешавшаяся в нем восточная и явно европейская кровь наделили его поразительной внешностью. Забывая обо всем, Дазай тайком любовался Чуей на занятиях, разглядывая его сосредоточенное лицо, поджатые в задумчивости пухлые губы, острый подбородок, упиравшийся в ладонь. Как он покусывает кончик карандаша или щурится, разглядывая написанное на доске. Даже его низкий и немного резковатый голос с хрипотцой завораживал…
Дазая влекло к Накахаре, но будучи в группе новеньким, он еще не до конца влился в коллектив и остерегался открыто проявлять свои симпатии. А то, что о нем судачили, и вовсе смущало и настораживало.
Но была ли в их пересудах хоть доля истины?
Чуя всегда был элегантно и строго одет — однотонные рубашки безо всяких принтов, костюмы-двойки сдержанных цветов и идеально чистая обувь. Такой сильный контраст с остальными студентами-разгильдяями кого угодно мог бы сделать изгоем. Но было еще, как минимум, два факта, способствовавших этому гораздо больше.
Во-первых, Накахару считали выскочкой и задавалой, потому что почти на каждом занятии его спрашивали, словно намеренно пытаясь подловить на незнании пройденного. Но Чуя всегда был готов дать ответ на поставленный вопрос, чем неизменно вызывал в свой адрес слова одобрения от преподавателей и получал очередную отличную оценку. И вместо того, чтобы сделать вывод о том, что он тщательно готовится к каждому занятию и явно изучает много дополнительной литературы, все решили, что Чуя просто заранее знает все ответы, ведь его успеваемость важна для имиджа его высокопоставленного любовника-покровителя.
Второй факт был, скорее, предпосылкой к первому: Чуе приписывали роман с преподавателем математики Мори Огаем.
Профессора Мори Осаму знал и раньше: тот вел у них курс, когда Дазай учился на математическом. На третий курс экономического он перевелся всего около месяца назад и все еще был в процессе знакомства со студентами новой группы. Но информация о том, что Накахара любовник Мори-сана, дошла до Дазая практически сразу: Тачихара, сам пускавший слюни на симпатичного одногруппника, трепался об этом на каждом шагу в компании с Акутагавой и ещё несколькими единомышленниками. Скорее из интереса, чем желания найти доказательства его любовной связи с уже немолодым, но довольно привлекательным и солидным профессором, Дазай стал наблюдать за Чуей, но ничего эдакого не заметил: тот был обычным студентом, способным, прилежным, аккуратным, но, по всей видимости, скромным и не очень общительным человеком. Вне занятий с преподавательским составом он никогда не контактировал, поэтому судить о том, действительно ли между Чуей и Мори-саном что-то есть, Дазай не решился бы.
Лишь однажды он стал невольным свидетелем довольно странной сцены: у главного входа в корпус университета стоял служебный автомобиль профессора Мори. У пассажирской двери находился его личный водитель, готовый в любой момент распахнуть ее перед боссом. Сам Мори стоял чуть поодаль, лицом к лицу с ним стоял Накахара, державший в руках стопку книг. О чем говорили эти двое, слышно не было, но Дазаю показалось, что они явно о чем-то спорили. По выражению лица Чуи Осаму понял, что разговор ему по меньшей мере неприятен. В отличие от Огая, который приторно ухмылялся, все теснее приближаясь к парню, и вовсю давал волю рукам: то игриво поправит воротник его рубашки, и без того лежащий идеально, то ласково коснется волос и откинет их назад, выставляя напоказ изящную шею и аккуратное ушко. Эта картина немало позабавила сторонних наблюдателей, вызвав очередной поток непристойностей в адрес Накахары.
Но Дазай вдруг яснее ясного увидел: в тот момент Чуя с трудом сдерживался, чтобы не оттолкнуть касавшуюся его руку профессора. Вместо этого Накахара запустил пальцы в волосы, чтобы вернуть на место заправленную за ухо прядь, и резко кивнул головой, потом несколькими стремительными шагами преодолел расстояние до машины и сел за заднее сидение. Водитель Мори захлопнул за ним дверцу, обогнул машину и раскрыл другую уже для самого профессора. Тот тоже скрылся в автомобиле. После того, как водитель сел в машину, она тронулась с места и выехала с территории университета.
После увиденного нового потока разговоров среди студентов было не счесть: все принялись фантазировать, куда и с какими целями профессор увез своего любовничка. Но Дазай даже после этой, казалось бы, недвусмысленной сцены не перестал сомневаться в том, что Накахару и Мори могли связывать какие-либо отношения. Что-то во всей этой истории было не так…
В конце концов, даже если любовная связь имела место, Накахара совершеннолетний и сам может решать, с кем спать.
В общем, Чуя так и остался неразрешимой загадкой для Осаму, которому хотелось познакомится поближе — Чуя ему нравился, казался интересным и привлекательным, но вместе с тем каким-то одиноким, возможно, даже несчастным. Но как сблизиться с Накахарой, Дазай так и не придумал, побоявшись, что повышенное внимание со стороны нового одногруппника тот примет за очередную попытку лишний раз поиздеваться. И Осаму только вздыхал, силясь не обращать внимания на каждодневную тупую трескотню Тачихары сотоварищи, но так и не набравшись отчаянной наглости попросить их заткнуться.
***
Вечер субботы выдался дождливым и сырым. Забывший дома зонт Дазай кутался во влажный шарф и спешил, чтобы окончательно не промокнуть до нитки. Когда погода была хорошей, он обычно медленно шел с подработки на автобусную остановку через полюбившийся ему сквер, разглядывая прогуливавшихся там людей, и иногда останавливался, чтобы послушать уличных музыкантов. Но сегодня стекла его очков покрыла морось, превратив картинку пред глазами в размытые пятна, да и снующие мимо прохожие жаждали поскорее добраться домой или хотя бы найти укрытие от мелких капель, висящих в воздухе. Играть в такую погоду отважился бы только сумасшедший — напрягать голосовые связки было чревато, да и инструмент мог пострадать от влаги. Но вдруг сквозь уличный шум он услышал голос, поющий под негромкий аккомпанемент гитары. Осаму замер, обернулся и поверх спустившихся на нос очков разглядел в толпе источник звука. Возле одной из намокших лавочек стоял юноша, который перебирал струны гитары и пел, несмотря на плохую погоду и тот факт, что никто из прохожих не обращал на него никакого внимания. Дазай подошел и невольно заслушался: песня была медленная и грустная, голос звучал тихо, но очень красиво и удивительно проникновенно. Влажные темные волосы юноши блестели в свете фонарей. Одежда была весьма специфичная, а на шее музыканта красовалась кожаная ленточка чокера, но в целом выглядел он даже слишком аккуратным, хоть и слегка промокшим. Дазай даже подумал, что он совсем не походил на типичного уличного музыканта. Этого юношу он никогда тут раньше не видел, иначе непременно обратил бы внимание на такой чарующий голос. Осаму подошёл ещё ближе и поймал себя на мысли, что в фигуре и прямой осанке юноши, в том, как тот прикрыл глаза и чуть склонил набок голову, исполняя песню, было что-то очень знакомое. Дазай снял очки, протер влажные стекла носовым платком и снова надел. А певец в этот момент встряхнул головой, волосы темной медной волной упали на его левое плечо… И Дазай от удивления чуть не забыл, как дышать: перед ним стоял Накахара Чуя собственной персоной — чуть дрожа от холода в промокшей одежде, перебирая продрогшими пальцами тонкие струны, прекрасным голосом с уже знакомой Дазаю хрипотцой он пел грустную песню о несбывшихся мечтах. Рядом на лавочке лежал раскрытый чехол от гитары, и на дне его валялись несколько смятых купюр и поблескивали монеты. Как Накахара тут очутился? Неужели ему так нужны деньги, что он решился выступать в такую погоду? Дазай был в шоке от неожиданной встречи с предметом своей тайной симпатии, а факт того, что Накахара умел так здорово петь, этот шок только усиливал. Неужели ему повезло, и вот он — удачный повод, наконец, заговорить с Чуей? Он с удовольствием дослушал бы песню до конца, но решил, что бесстрашный, но явно замёрзший певец будет больше рад горячему какао, чем слушателю. Дазай поспешил к павильончику с напитками и уже через пару минут вернулся с двумя большими бумажными стаканами какао с маршмеллоу. Чуя как раз закончил петь, отпустил гитару и подышал на окоченевшие пальцы в попытке их отогреть. — Я и не знал, что ты так красиво поешь, Чуя, — произнес Дазай вместо приветствия, протянув Чуе один из стаканов. Накахара поднял голову и посмотрел прямо в его карие глаза, сверкнув глубокой синевой радужки, отразившей свет фонарей. Дазаю показалось, что он ни капельки не удивился тому, что тот стоял сейчас перед ним с какао в руках и удивленно-счастливой улыбкой на лице. — Об этом никто не знал, Осаму. Надеюсь, ты меня не выдашь? — Чуя взял предложенный стакан и сжал его ладонями, согревая их о горячий картон. — Обещаю, буду молчать. — Спасибо. И за какао тоже, очень кстати. Чуя поднес соломинку ко рту, сделал несколько осторожных глотков горячего сладкого напитка и довольно улыбнулся. — Можешь спрашивать, я же вижу: вопросов у тебя немало накопилось, — сказал он и снова потянул из трубочки какао. — Как ты здесь оказался? — Невпопад спросил Дазай первое, что пришло ему в голову. — Иногда я выбираюсь на улицу, желательно подальше от мест, где могу встретить кого-то из знакомых, и играю. Маме говорю, что хожу на уроки гитары. Увы, это единственное увлечение, которое мне удалось отвоевать. Все остальные пожертвованы в угоду учебе. Я ответил на твой вопрос? — Да. Извини, Чуя, это ведь не мое дело, — Дазай был смущён: он так долго пытался найти хоть какие-то точки соприкосновения, чтобы начать общение с Накахарой, и вот они просто стоят на мокрой от дождя дорожке сквера и болтают, словно давние друзья. — Может, зайдём куда-нибудь перекусить, а заодно погреться? — Спросил он и мысленно проклял самого себя за такой неуклюжий и прямолинейный подкат. — Нет, спасибо, есть совсем не хочется, а благодаря твоему угощению я уже согрелся, — Чуя одарил его теплой улыбкой, словно без труда прочел на лице собеседника самоуничижительные мысли. — Не отказался бы выпить чего-нибудь покрепче, но в таком случае домой лучше не появляться. — Можем ко мне пойти, я живу один… — Дазай осекся, как только понял, что именно только что сказал и снова мысленно обозвал себя клиническим идиотом. — Ой, прости, я не то имел в виду. — Знаю, Осаму, но я не против. Ты сразу мне понравился, когда появился в нашей группе. Спросишь, почему в таком случае я не начал общаться с тобой? — Нет, потому что знаю ответ. Мне очень жаль, что с тобой так обращаются. Это гадко, мерзко, отвратительно. Он замолчал и хлебнул какао, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся эмоции. — А если все, что обо мне говорят, правда? — Спросил Чуя и поглядел на Дазая с явным вызовом и вспыхнувшим гневом взором. — Ну, давай, спроси хотя бы об этом, отбрось никому не нужную тактичность. Знаю, что кое-кто просто спит и видит, чтобы узнать все до мельчайших подробностяей! — Дыхание его участилось от пробудившейся в нем злости, изо рта резко вырывались облачка пара и тут же таяли в промозглом воздухе. — Так это правда? — Еле слышно спросил он, до глубины души презирая себя за любопытство и слабость перед напором Чуи. Он подумал, что сейчас Накахаре самое время снова гневно сверкнуть своими красивыми глазами и послать Дазая в пешее эротическое вместе со всеми его бестактными вопросами. Но Чуя вдруг добродушно и заразительно рассмеялся и ответил: — Нет, конечно! Профессор Мори… В общем, он мне вроде приемного отца. На моей матери он официально не женат, ну, знаешь, в некоторых случаях человеку выгоднее быть свободным. Но мы его семья, он заботится о нас, оплачивает мою учебу. Поэтому-то мне и приходится из кожи вон лезть, чтобы учиться на «отлично». И тут Осаму понял, насколько же близки к истине были одногруппники, когда называли Мори-сана «папочкой» Накахары. Только на деле все оказалось совсем не в том извращённом смысле, который они вкладывали в это слово, а в самом прямом. Поэтому он тут же нерешительно произнёс: — И всё-таки я не очень понимаю… — Почему он не только не пресекает все эти слухи, а иногда делает так, чтобы они только сильнее разгорелись? — спросил Чуя. — Да, и это по меньшей мере странно. — Огай-сан тот ещё тролль, Осаму, и у него своеобразное чувство юмора. Я до сих пор не всегда его понимаю и стараюсь пореже с ним сталкиваться: в универ меня подвозит мама, домой я добираюсь на автобусе. Почти все время сижу у себя и занимаюсь, за исключением случаев, когда нужно присутствовать на всяких там светских мероприятиях. У меня даже друзей толком нет. Теперь ты знаешь о моих вылазках на улицу с гитарой. Для меня они как глоток свежего воздуха… — Чуя замолчал, как-то разом уйдя с головой в свои мысли, но потом продолжил. — Терпеть не могу, когда он подвозит меня домой на своей машине, как в тот раз. Наверняка пялились все, кому не лень… Я даже хотел на свое авто накопить, но подрабатывать мне не разрешают. — Почему в универе об этом никто не знает? — По сути, я ему никто, и так гораздо легче было состряпать «утку» о наших якобы отношениях. А сделано это было для того, чтобы ко мне никто не приставал, да и у меня самого не было шанса с кем-то замутить. Мори в курсе моих предпочтений. Он решил, что лучше мне быть неприкасаемым, с кем никто даже разговаривать не захочет, чем какая-нибудь смазливая мордашка и прочие достоинства разобьют мне сердце и собьют с пути. Огай влиятельный человек и о своей репутации ему беспокоиться не за чем — она и так слишком безупречна, чтобы ее мог запятнать роман со студентом. — Я хотел с тобой разговаривать, — смущённо пробормотал Дазай. Он ощущал себя перед Накахарой последним трусом, но искать сейчас оправдания посчитал ещё большей трусостью. — Но не решился, верно? — Чуя и без слов легко понял его настрой. — Видишь, это действительно работает! У него далеко идущие планы на мой счёт: окончу учебу, он пристроит меня в фирму к какому-нибудь своему знакомому, чтобы я мог сам зарабатывать себе на жизнь. Наверное, я слишком дорого обхожусь Мори-сану. Он любит мою мать, но меня любить совсем не обязан. — Как-то грустно это звучит в твоих устах. — На самом деле я хочу совсем другого: уехать куда-нибудь, попробовать заниматься творчеством. Путешествовать, а не просиживать штаны в пыльном офисе. Разве я многого хочу, Осаму? Всего лишь свободы! С двенадцати лет я, словно в тюрьме, должен отрабатывать своей учебой и примерным поведением каждую потраченную на меня йену. Дазай едва сдержался, чтобы в ответ на эту глубоко личную эмоциональную реплику не сказать: «Я обязательно поехал бы с тобой, Чуя, чтобы всегда и везде быть вместе», но промолчал. Этот поток внезапной откровенности со стороны Чуи невольно позволил ему совсем по-другому взглянуть на его далеко не радужную жизнь. — Ну, вот, теперь ты почти все обо мне знаешь, — прервал его размышления Чуя, снимая гитару и укладывая ее в чехол, из которого он предварительно выгреб деньги и засунул в карман куртки. Он выпрямился и испытующе посмотрел на Осаму, будто взглядом снова просил его оставить содержание этого разговора между ними двумя. — А вот и не все! Я не знаю, какой чай ты любишь и во сколько просыпаешься по утрам. Какое у тебя любимое блюдо и смогу ли я приготовить его для тебя, — Дазай шутливо загнул пальцы на руке, отсчитывая еще не известные ему факты, и улыбнулся, глядя на то, как тонкие брови Чуи забавно поползли вверх от удивления. — Притормози-ка! — Добродушно скомандовал Чуя и улыбнулся в ответ, закидывая чехол с гитарой на плечо. — Вообще-то, теперь твоя очередь рассказывать: какого черта блестящий студент выпускного курса, выдающийся математик и будущее светило науки вдруг переводится на третий курс экономического к лохам и в перспективе офисным терпилам? Настал черед Дазая удивлённо поднять брови: — Откуда ты знаешь? — Ты забыл? Я вообще-то с профессором математики живу. Ты был у Мори любимчиком, Осаму, он много о тебе рассказывал и очень сокрушался, когда лишился такого одаренного студента. — Это длинная история, Чу, и не очень интересная. — Позволь мне решать, интересна она или нет. И я никуда не спешу, если твое приглашение выпить ещё в силе. — В силе. А дома тебе за отсутствие не попадет? — Все норм. Лучше я придумаю какую-нибудь более-менее правдивую отмазку, чем появлюсь там «под градусом». — Тогда двинули? Остановка в конце сквера, на автобусе четыре остановки, и мы дома. — Дазай поразился тому, как мило и вместе с тем удивительно естественно прозвучало сейчас это «мы». — Что ты пьешь? — В разумных количествах все, но предпочту вино, если есть. — Имеется. Сыграешь мне еще? — Ага. Вдвоем они шли по мокрой от дождя дорожке сквера к автобусной остановке, перепрыгивая через лужицы и огибая встречных прохожих. Чуя спрятал продрогшие руки в карманы. Дазай сделал то же самое, но не мог отделаться от мысли, что с куда большим удовольствием взял бы сейчас Чую за руку, согревая его ладошку в своей. И довольно заметная, но очень трогательная разница в их росте в пользу Дазая при этом только добавила бы их паре милоты. Так он смог бы идти и до самого дома, и даже гораздо дальше. Впервые ему было с кем-то по-настоящему легко и хорошо. С кем-то таким теплым, ярким и лучистым, словно солнце. Осаму понемногу начал понимать беспокойство Мори: это драгоценное доверчивое сердце ни в коем случае не должно попасть в руки какого-нибудь урода вроде Тачихары, чтобы быть использованным и безжалостно разбитым потом на мелкие осколки. Шагая бок о бок с Чуей, Дазай думал, что если ему повезет и Чуя в него влюбится, он сделает всё, абсолютно всё, чтобы его сердечко никогда не разбилось. И поклялся самому себе, что скорее умрет сам, чем заставит страдать своё рыжее солнце.
