1.
***
Боль затмила и без того мрачную душу, затушила и погасила меня, скомкав и выбросив лживые чувства из больного сердца. Я не помню ничего кроме панической атаки, накрывшей меня с головой непонятно почему, а дальше я словно проснулся из литаргического сна: в холодном поту и сидя на кафеле ванной комнаты, закрыв опухшее лицо руками и беззвучно крича от безысходности.
Слегка заляпанное зеркало над раковиной во всей красе показывало бледное вытянутое лицо, с огромными мешками под кроваво-красными глазами. Вероятно полопались сосуды. Я нашёл в себе силы приподняться на трясущихся ногах и это, кажется, затратило слишком много энергии: выпрямившись в полный рост, я сразу потерял равновесие и беспомощно оперся об раковину обеими руками, подавшись корпусом вперед. Смотреть было страшно: я сегодня совсем ничего не ел, и вчера, кажется, тоже. Ребра болезненно выпирали наружу, вдох полной грудью давался с неимоверным трудом. Слезы с новой силой хлынули из глаз и непроизвольно вырвалось лишь одно слово, более-менее точно описывающее ситуацию: пиздец.
Я обещал ей любить себя. Любить таким, какой я есть. Худым или толстым, бледным или смуглым, сильным или беспомощным. Не сдержал. Нет, я не сдержал это грёбанное обещание. Я теперь никто для себя, ничего не значу. Я не нужен ни себе, ни кому-то ещё. Я ненавижу в себе каждый сантиметр, каждый уголок, каждую линию, ненавижу себя — глупого и доверчивого маленького мальчика. Ненавижу жизнь, потому что мне не стоило появляться на свет. Я кричал, задыхаясь от злости и обиды одновременно.
— Ты чудовище, Маркус! Ты просто чудовище!
Закончив бессмысленный монолог, стукнул кулаком о зеркало, по нему россыпью пробежали маленькие трещины. Я ударил ещё раз, почувствовал нарывающую боль в покрасневших костяшках, трещины увеличились и стали заметнее, все больше искажая мое ненавистное отражение. Как похоже на мою душу: сначала маленькие трещинки, затем больше, больше… а после, раскололась совсем: от любви, от доверия, от всех чувств, когда-то ее терзавших остались лишь осколки. Склеить их конечно можно, но только это чёртово зеркало не покажет мое уродское лицо также ровно и правдоподобно, будут искажения, трещины. Так и душа: никогда не вернется в прежнее состояние, никогда больше не полюбит.
НИ-КОГ-ДА.
Я не помню, что мной руководило в тот момент, разве что кроме безрассудности, однако когда осколки горкой рассыпались под ногами, меня словно торкнуло. Схватив в руки осколок стекла, что побольше других, я резанул по руке: сначала неумело, осторожно, боль какими-то толчками раздалась в венах, на коже мигом нарисовалась длинная кровавая линия. Конечно, этого было недостаточно. Последовало ещё несколько глубоких надрезов, жёсткую физическую боль заглушала сильнейшая моральная. С каждым порезом будто становилось легче, как будто отпускало. Я не видел даже множество кровавых пятен на белом, недавно старательно вымытым уборщицей, кафеле и собственной одежде, просто продолжал. Внезапный прилив злости заставил разбить осколок об руку, с новой силой хлынула алая кровь. Осколок за осколком: руки были изрезаны вдоль и поперёк, я не мог понять свое состояние: было больно, но легко, страшно, но спокойно. Я схватил браслет, валявшийся на полу недалеко и провёл по нему, открыв камеру. Зачем? Понятия не имею. Когда крови было слишком много, меня как будто дёрнуло током, пришло осознание произошедшего, вся боль сразу проявилась, как будто даже увеличившись раз в десять. Сознание отказывало, голова пошла кругом, ноги подкосились, ну а больше я не помнил ничего.
***
