Liar!

      Наверное, правильно считать боль основным источником верного контакта, двигателем душевного прогресса и его расходов на содержание. Она может сказать о том, насколько сильно украшается мир во время того, как человек заносит над собой меч и отсекает тяжёлые чувства. Это похоже на водоворот бесконечно закрученных гаек, кружащихся вокруг недр потраченного «Я». — То есть боль, по-вашему, это двигатель прогресса? — спокойным и размеренным тоном спросил психолог, поправляя на носу громоздкие очки с толстыми стеклами и прозрачной оправой.       Мужчине было на вид пятьдесят, а то и все пятьдесят восемь лет. Образ его отягощала плотная голубая рубашка и клетчатый оранжевый пиджак с зелёными прожилками и фиолетовыми вставками. На ногах у него висели большие кожаные ботинки с тонкими шнурками цвета побитой лошади, которые отводили внимание от носков, больше похожих на окраску особого вида янтаря. В общем, одет он был, мягко говоря, не по последней моде, да и за моду не сочтешь. Так, набор непонятных цветов и комбинаций, которые гораздо симпатичнее смотрелись бы порознь.       Его яркие, глубокие голубые глаза тяжёлыми лучами смотрели на пациента, извиваясь в лабиринте выстроенного ей барьера. Для него это было не в первый раз, он видел случаи запущенных до психиатрической лечебницы, а некоторых и до могилы, поэтому наблюдение, которое он проводил второй год подряд, не было для него ни открытием, ни чем-то заезженным. Абсолютно стабильная ситуация, которая больше была похожа на круг ада, чем на достаточное лечение. — О какой боли ты говоришь! — взревела пациентка, бросая на пол подушку, которую вот уже два часа нервно теребила в руках. — Я не сумасшедшая! Я тебе деньги зачем плачу? — Я и не говорю, что Вы сумасшедшая.       Спокойствие и хладнокровие этого человека начинали понемногу раздражать девушку, поэтому она не нашла ничего лучше, как выразить свою ненависть в тяжёлом хождении по кабинету. Буквально спрыгнув с дивана, она стала мерить шагами комнату по периметру, освобождая места от пыли. Ковры, разбросанные по полу, напоминали круг, в который довольные посетители добровольно относили свои деньги и души. Умершие души. — Я мертвых вижу, а не о боли рассуждаю! — снова возмутилась она, сбрасывая с платяного шкафа несколько томов книг, сумбурно расставленных по хаотичным полкам. — А кого Вы видите? — Всех! — в очередной раз воскликнула та, обходя упавшие книги и пулей оказываясь около кресла психолога. Схватившись за подлокотник, она наклонилась к нему со спины, беззлобно шепча на ухо. — Каждую душонку, — заговорила она быстро, но при этом успевая делать паузы через каждое слово, — не имеет значения их возраст, пол, дата смерти и знак зодиака. Я, черт возьми, их вижу. Например, женщину в углу кабинета, твоя ровесница, наверное, но выглядит хуже. Болела? По громкому вздоху психолога девушка поняла, что женщина в углу не просто пришедший дух, а родственница и более вероятно, что жена. — Что на ней надето? — с профессиональным интересом спросил мужчина, забрасывая ногу на ногу и поворачивая голову, куда указала пациентка. Как будто видел там не пустой пуфик, а человека. — Блузка. Белая. С большими воланами на плечах, — начала девушка, отходя от врача и постепенно приближаясь к тому самому углу, который на минуту стал центром вселенной. — Черная юбка в белую крапинку, а фасон напоминает стиляг. На голове закрученные волосы в две длинные косы, они на затылке заколоты коричневой заколкой, массивной такой. Подытожив, девушка немного отошла в сторону, наклоняя голову вбок и вяло улыбаясь. — Каковы ее эмоции? — Улыбается, — повторяет за духом она, начиная громко смеяться и отходя от нее. — Хохочет, на тебя все время смотрит. — девушка слегка задумалась, повторяя движение за фантомом и поворачивая взгляд на психолога. — Жена? — Жена. — Выглядит свежо, недавно умерла, иначе я бы могла к ней подойти ближе. — Две недели назад. — Что ж ты молчишь-то, папаша? — сказала пациентка, возвращаясь на диван и падая на него со всего своего роста. — Давай и тебе терапию устроим! Итак, что тебя тревожит?       Почему девушка звала его папашей, он и сам не знал. Поставить диагноз такой юной особе он не мог вот уже битый год, не мог понять, что с ней. Иногда у него и вовсе складывалось ощущение, что она не больна, а здорова. Нет, он был в этом уверен. Не сказать, что ему нравилось тянуть с нее деньги: от нее не убудет, даже если та отдаст ему все свои сбережения. Но и отпускать ее он не хотел, больно интересно проходили сеансы в таком ключе. Хотя он и не скрывал, что дело также и в круглой сумме на его столе. — Давайте все же вернёмся к Вам, — настойчиво попросил мужчина, нервно дёргая ушами. — Скучный ты, папаша, — заговорила девушка, выдыхая обильный воздух из лёгких. Это напоминало разговор глухого со слепым, либо наоборот, потому что ответ был, а вопроса нет. — Помню, что на прошлой нашей встрече Вы говорили о том, что скука — слишком бренное чувство, чтобы посещать Вас. — Я вру, — сурово вырвалось из ее связок, смешавшись со строгим взглядом ее глаз. — Вру всегда и всем. В этом нет ничего плохого. Просто в детстве всегда говорят, что ложь страшна, но на самом деле начинаешь к ней привыкать и иногда даже создаёшь из нее нечто более прекрасное. — И что же Вы создали? — Я? — удивление на ее лице пряталось где-то на кончике языка, которым девушка громко цокнула и раскрыла рот для дальнейших слов. — Я не создала ничего, кроме самой себя. — Как-то Вы категоричны. А как же… — Никаких «А как же»! — взметнулась та, провожая собственный крик в сумасшедшем порыве. Если бы могла, разрыдалась. — Вы не выглядите ни как больная, ни как сумасшедшая. Вы второй год живёте у меня в кабинете, тогда зачем это? — психолог, отключив врачебное состояние, решил поговорить с ней, будто она друг, с которым он играл во дворе в десять лет, гоняя мяч и бросая камни на дорогу. — Мне одиноко, — с грустью и тоской промычала она, обнимая себя двумя руками и нежно поглаживая, желая скрыться от всего в собственном панцире. Она не черепаха, чтобы прятаться в домике и не страус, у которого есть необходимость прятать голову в песок. Она круговорот бесконечного одиночества, в котором не бывает одна. — С одиночеством ко мне приходят часто. — Не чаще, чем с голосами в голове. — Это реже, — сказал мужчина, наклоняясь к пациентке. — Не хотите развеяться? — Ты мне в деды годишься, папаша. — Значит, расскажу вам, как правильно делать закрутки.       Разбитые фонари на улице, пустынная дорога и порванные голые стены зданий, окружающие пространство по обеим сторонам улицы. Напоминает Сайлент Хилл, но это всего лишь ночная окраина Москвы близ выезда. Туман, густо набиравший силу, сбегал сверху и постепенно опускался вниз, закрывая зрачки глаз и мешая им четко видеть окружающее пространство. Издалека виднелись отголоски цивилизации, похожие на высокие магазины с потухшими лампочками и выбитыми стеклами. Район, возможно, и был заброшен, но все же какая-то жизнь здесь обитала, пусть и редко, стихийно. — Хочешь сказать, когда тебе одиноко, ты разбрасываешься поездками на метро и приезжаешь в самую глубь города? — У меня деньги на тройке закончились из-за таких поездок, ответила она, опуская глаза на мокрый асфальт. — Тебе самому психолог нужен, не пробовал обращаться? — Да я и с самоанализом неплохо справляюсь. — Смотри сам, папаша, — усмехнулась девушка, изысканно поворачивая на него голову. — Почему она вечно говорит о каком-то Лео? — будто в пустоту прорычала девушка, в панике закрывая уши и сильно мотая головой из стороны в сторону. — Все уши прожужжала. — Щенок это наш, — без дополнительного вопроса ответил психолог, взлохмачивая седую шевелюру. Его волосы, на удивление, к такому возрасту сохранили природную густоту и только изменили цвет на более спокойный, серебристый. Острые черты лица мужчины на минуту напряглись, выражая его крайнее негодование этой темой, но все же решил продолжить. — Как она умерла, я так его и отдал. — Папаша, нельзя так с животными. — Это было вынуждено. — Ей не нравится твой поступок, головой мотает, пальцем грозит. Все говорит, что во снах к тебе приходит, намекает, а ты не слышишь.       Повторяя движения и слова фантома, девушка обогнала мужчину на несколько шагов и не отводила от него взгляда. На минуту ему показалось, что на него смотрит не пациентка, а покойная жена, больно глаза были похожи. — Ни разу не видел. — Врать не есть хорошо. — Странно слышать это от Вас. — Никогда я не вру, папаша! — пролепетала та, бросая в него невидимый платок. — Вот даже сейчас не вру, когда про ложь говорю. — Не врешь? — с интересом спросил он, поднимая левую бровь. — Не вру, — мотнув довольно головой, ответила девушка, бросая на него едкий взгляд. — По-настоящему свободен только тот, кто может позволить себе не врать.       Туман никогда не рассеивался с такой быстротой и лёгкостью. Клубы созданного воздуха уничтожались на глазах, забирая с собой последнее живое, что существовало в пыльной темноте. Разбитые окна, двери домов и стиснутое мраком небо сгущались вокруг убитого сознания. Вокруг него не было ничего, кроме бесконечно черного звёздного неба с тонкими очертаниями космических тел и полного исчезновения пациентки из поля своего зрения. Кричать и звать, произнося ее имя вслух, он не видел смысла. Идея пропала бы сразу. Он только сумбурно развернулся, падая в бездну передавшегося живого одиночества. Городской сумасшедший или узнавший реальность судья?