О птицах

      Ястреб говорит много, но ни о чем; смеётся громко, но не по-настоящему, улыбается ярко, но натянуто; спасает жизни пачками, а себя спасти не может.       Он сгорает, как подлетевший слишком близко к солнцу птенец. Только он не птенец давно, крылья мощные и блестят, а перья… Плевать, что иногда выпадают. Это нервное, говорит его доктор, и смотрит грустно, печально, будто бы даже с сочувствием. Ястреб расплачивается с ним крупными банкнотами, видит расширивиеся глаза и растерянное бормотание «это много» и больше к нему не возвращается.       Доктор к нему будто привязался. Тепло улыбался, терпел его птичье чириканье и даже будто слушал с настоящим интересом. Ястреб не может позволить себе ходить к нему и дальше. Это будет болезненно для них обоих. Доктор уже начинал просить его быть аккуратнее, не бросаться под пули и беречь себя. Ястреб начинал чувствовать вину за переживания старика.       Его жизнь — сплошной бросок на рожон, вылет под открытый обстрел и прыжок на выставленный нож. Никто не переживал. Фанаты кричали радостно, встречали аплодисментами, но не волновались за его раны. Желали здоровья, называли храбрецом. А про раны быстро забывали.       Ястреб и сам начал забывать. Сначала про мелкие царапины или синяки, не обрабатывал их должным образом, потом раны не замечал до последнего, до раздраженного крика кого-нибудь из коллег и запихивания его в кабину скорой помощи.       Потом про себя забыл. Это оказалось проще, чем он думал.       Не жалеть себя, не лелеять каждую рану и не волноваться за жизнь. Статистика его спасений выросла. Статистика полученных травм тоже. Обе его не волновали. То есть первая, конечно, была важна, но и раньше не была низкой.       Ястреб всегда на высоте. С самого стремительного взлета по рейтингу героев и призам зрительских симпатий. Спускаться он боится. Совсем затухнет, если спустится. Без внимания и направленных на улице камер совсем забудет о себе, о внешнем себе.       У него не то чтобы маска… Маска — это слишком клишированно. Драматично. Фанаты любят, журналисты даже пишут красивые статьи о его скрытой печали. Ястреб на это улыбается со всей искренностью, на которую только способен.       У него не маска. У него целый образ, и он настолько стал частью его, что не причиняет боли.       Разве что иногда.       Совсем редко.       Каждую ночь.       Жмурил глаза, пытаясь заснуть в те редкие дни, когда удавалось поспать дома, кусал костяшки пальцев и утыкался лицом в подушку. Раньше он кричал в неё, даже плакал, содрогаясь всем телом. Сейчас понимал, что это было слишком энергозатратно.       Зачем? Для кого эта драма? Он единственный зритель и единственный актер, понимающий, что его выступление уже закончено. Поэтому Ястреб сдерживается несколько мучительных недель, не плача, не изнывая от мнимых страданий. У него практически ломка, изнутри будто распирает не выплеснутая во время боль, и рёбра трещат так громко, что он зажимает уши и пытается дышать.       А потом всё проходит.       Не хочется ни плакать, ни кричать, ни бить мебель. Хочется банального сна.       И тепла.       После патрулирования со Старателем, когда он впитывал идущее от него волнами тепло (и раздражение, куда уж без него), Ястреб вечно мёрзнет в его отсутсвии.       Это неправильно.       Проблематично.       Больно в конце концов.       И всё также холодно.