Ждать уже недолго — скоро будет елка

20.12.2021 двенадцать дней до Нового года

— А какие, по-твоему, должны быть горки? — почти кричит Антон; горло неприятно саднит, видно, одеваться по погоде — это все-таки не что-то из маминого ворчания в детстве, а суровая необходимость. — Это, блин, дети, им нужно играть и радоваться жизни! — Вот именно! — рычит на него Арсений, тоже повышая тон, и проходящие мимо ученики косятся на обоих, так что они синхронно пристыженно опускают взгляд. — Это дети, им нужно развлекаться, радоваться жизни, а не выживать на этой металлической хрени, где шанс убиться — чисто пятьдесят на пятьдесят. Там же внизу яма с говном! — Это грязь, Арс, просто грязь. — Антон устало трет пальцами переносицу. — Как будто ты не был ребенком и не играл на площадках. Извини, в твоем детстве были площадки, или вы вместо развлечений убивали мамонта? Это, конечно, лишнее: Антон переходит в нападение, язвит, огрызается, а ведь обещал себе этого не делать. Но это вечная история: возвращаясь домой, он всякий раз анализирует очередную стычку с Поповым, раскладывает по полочкам, и непонятно, какого черта это вообще так важно, — но он приходит к выводу, что мира не наступит, пока кто-то не сделает этот шаг. Арсений вряд ли поднимет белый флаг, так что один из них должен быть умнее. Увы и ах, Попов с такой же регулярностью находит, как вывести его из себя. Невиданный талант — они начинают разговор со смены шин, и здесь Арс выступает агрессором: «Как же вы, Антон Андреевич, не озаботились вовремя». Шаст не согласен: он сменил эти чертовы шины еще в конце сентября, и то, что шиномонтаж облажался, а ему теперь приходится менять их заново — нормально, это просто недоразумение. Зато диалог плавно переходит на погоду в целом, оттуда — на детский иммунитет, и вот они уже спорят об оборудованных детских площадках, хотя у Шаста, например, лежат непроверенные тетради восьмого «Б». Он затем и приезжает на час раньше положенного, чтобы разобраться, а зачем в такую рань приезжает Арсений — это загадка вселенной; он, наверное, одинок, потому что кто будет терпеть такого язвительного барана, но Антон не настолько ублюдок, чтобы заявить это вслух. — Я всего на восемь лет старше, — вздыхает Арс устало: в каждом споре есть момент, когда он выдыхается первым. Слабак! — И, конечно, в моем детстве были площадки. — Он выдерживает паузу. — Просто я на них не играл. — Не играл?.. С Шастуна даже язвительность слетает, уступая место простому человеческому недоумению. Нет, он заметил, что Арс — тот еще зануда; что он не любит физическую активность, хотя, по его словам, четыре раза в неделю ходит в бассейн; что у него не то чтобы много друзей, ну, либо он о них не рассказывает, не выкладывает в инстаграм и не отмечает в сторис. У Антона в голове в принципе целая база данных, посвященная Попову, причем непонятно, откуда там столько всего — но даже со всей этой информацией он не понимает, кем нужно быть, чтобы в детстве не играть на площадках. — А зачем? — пожимает плечами Арсений. — Там шумно, грязно, много людей, все носятся, зачем-то друг друга бьют... А эти жуткие прыжки по гаражам? Не игры, а какой-то естественный отбор. — Ты так думал в шесть лет? Антон недоверчиво хмурится: он многое может понять, но пока что не это. — Нет, в шесть лет так думали мои родители. Не пускали никуда, где можно порвать единственные штаны, их с таким трудом купили! Там даже если сметаной капнешь, вой поднимался на всю улицу, что у них не ребенок, а позор семьи. — Арс сжимается как-то, становясь вдруг тем самым забитым ребенком, и Шаст почти готов его пожалеть: врагу не пожелаешь такого детства. А потом он выпрямляет спину и продолжает: — Кстати, Антон Андреевич, мы с вами не переходили на «ты». — Да шел бы ты в жопу, — говорит Антон тихо, а Арсению уже и пофиг: он вскакивает через две ступеньки и едва не впечатывается в новую чистенькую стеклянную дверь. — Не переходили, блин, на «ты». Но мы же достаточно близки, чтобы вы пиздели на мои шины! Он вздыхает, достает из углубления в дверце недопитый стакан с кофе — без хорошего латте на банановом молоке утро не начинается в принципе. Арсений в какой-то момент высмеивает и это: мол, это что-то для хиппи и молодежи, хотя сам — Антон видел! — пьет сахарно-зефирное нечто с горой конфетти сверху. Их спор в тот раз заканчивается тем, что остывший латте (совершенно случайно) оказывается на Арсовых джинсах, и тот до конца дня ходит в спортивках Шастуна — потому что «Я не ношу с собой сменную одежду, извольте выручить коллегу». Окончание фразы, о том, что Антон сам же в этом и виноват, не звучит, но он и так знает, ощущает вину, и только поэтому отдает штаны, а Арсений возвращает их на следующий день пахнущими лавандой и апельсином. Шаст в принципе с трудом может вспомнить, по чему Арс еще не прошелся. Конспекты уроков? Да, нужно обязательно в печатном виде, определенным шрифтом, с определенными этапами. Приветствовать учеников? Одной конкретной фразой. Одеваться? Ну как-то вот по-другому, и не важно, что все по форме: рубашка, брюки, даже блестящие лакированные ботинки. У Арсения, кажется, есть мнение на все в мире, и Антон поначалу загоняется, сравнивает себя не в свою же пользу, прежде чем смириться и просто отпустить. В конце концов, у него все по федеральным образовательным стандартам, начальство довольно, дети его любят, а что там бурчит Арсений — ради бога, это его личное дело. И все-таки в перерыве между первым и вторым уроком он звонит в знакомый шиномонтаж, где его же бывший одноклассник, как обычно, обещает поменять шины за полцены, Тох, я же только благодаря тебе школу закончил. Проверить работы восьмиклашек Антон, конечно, не успевает. Это особое свойство Арса: он будто высасывает энергию, и даже крошечной утренней стычки достаточно, чтобы Шаст потерял вкус к жизни — на два урока, потому что потом его все-таки расшатывает. Перед каникулами ученики какие-то особенно ленивые, едва плетущиеся по школьным коридорам, и Антон не задалбывает их тоже: вместе с седьмым классом выделяет две минуты от урока, чтобы посмеяться над эбонитовой палочкой, и отвлекается на вопросы о жизни. И так — тоже можно. Конечно, только не по мнению Арса. — Слышал, вы опять ржали, — заявляет тот, плюхаясь на соседний стул в учительской. Антон приподнимает бровь. — Закройте дверь, Сень Сергеевич, а то все узнают, что ваш словарный запас не ограничивается фразочками из девятнадцатого века. Он улыбается, а арсеньевское лицо аж перекашивает: сильнее беспорядка он не любит только всяких Сень, потому что это — Семен, а Арсений — это Арс. Арсов он, впрочем, не любит тоже, потому что это — для своих, а не для коллег. И ровно поэтому Шаст с завидным постоянством использует обе этих формы имени. Они смотрят друг на друга секунд, наверное, пять, и Шастун готов уже сам вскочить и захлопнуть чертову дверь — носящиеся в обе стороны дети чертовски раздражают, — но в учительскую заходит Добровольский. Антон — физик по образованию, но даже он не может определить, почему напряжение в этот момент падает ровно в четыре раза. — Пал Алексеич, у вас не найдется зарядки? — спрашивает Арсений, начисто игнорируя Антона, и тот мысленно взрывается: надо же, сам ненавидит сокращения, но употребляет по отношению к другим. — Я забыл сегодня. — Удивительно, — вклинивается Шаст, — вы можете что-то забыть. А голову вы дома не забыли? Добровольский косится на него с недоумением, но — пофиг. Слишком хорошо отпечатывается в памяти случай, когда Арсений с полчаса отчитывает его за оставленную дома флешку с презентацией. Шастун тогда выкручивается, импровизирует, рассказывая тему, благо, класс у него непрофильный и даже не выпускной, а потом скидывает материалы Комиссаренко, чтобы тот поделился в каком-нибудь общем чате. Трагедии для учебного процесса не происходит — с кем не бывает, хотя Антон с тех пор в три раза тщательнее проверяет рюкзак перед выходом, — зато трагедия настигает его лично в лице Арсовых нотаций. А теперь оказывается, что его высочество, царь собранности и логики, тоже может что-то забыть! — А голову я не забыл, а потерял, — говорит наконец Попов, и это непонятно, но неудивительно: он в целом часто общается ребусами. — От меня? — не сдерживается Антон. — От литературы. Утром зачитался Булгаковым, и вот, пожалуйста. Ну так что? Добровольский качает головой, и Арс хмурится так жалобно, что хочется прямо сейчас сбегать в ларек у метро и достать эту гребаную зарядку. В голову не лезут даже шутки про раздолбанные разъемы. Арсений трясет волнистой после дождя книжонкой в мягкой обложке, и Антону здесь непонятны сразу два пункта: во-первых, зачем читать в бумаге, если давно уже есть удобная электронка, которая, к тому же, еще и экологичнее, и как можно зачитаться тем, что преподаешь десятый год. — И что, вы к каждому классу перечитываете? — спрашивает Шаст, потому что в кои-то веки ему действительно интересно. — Что вы, — в том же тоне отмахивается Арсений, — Булгаков по программе весной. А это — по зову сердца! «О, у вас есть сердце?», хочется спросить Антону, но он только сильнее сжимает челюсти, чтобы не наговорить лишнего. Он здесь не для этого; хотел же зарыть топор войны, а то, что после Арсовых издевательств ему хочется вредничать даже в ответ на совершенно нейтральные замечания — не более чем побочный эффект. — Насчет зова сердца, — говорит он вместо этого, захлопывая тетрадь: сдается. Проверять работы в такой атмосфере решительно невозможно, хотя он уже предвкушает, как притащит эту стопку домой и просидит над ней до утра. — Мои просят огонек, что у нас в этом году? — А они хорошо себя вели? — тут же спрашивает Арсений. У Антона окончательно слетают предохранители. Как тут закопаешь топор войны, когда оппонент с завидной частотой заносит его над твоей головой. — Вы это серьезно? — отвечает он таким тоном, чтобы заранее обозначить свою позицию. — Более чем. А вы считаете, детей, которые весь год косячили, нужно поощрять праздником? — Кто вас так травмировал? — почти выплевывает Антон, и лицо Добровольского в боковом зрении искажается неописуемой гримасой. — Необязательно быть безупречным, чтобы заслужить Новый год. Это, в конце концов, главный праздник всей страны, и отметить его в коллективе куда ценнее, чем припоминать детям их ошибки. Хороший вы учитель — тыкать подростков носом в их оплошности! Забавно: Павел Алексеевич переводит взгляд с одного на другого, будто пытаясь вычислить, на чьей он стороне, но так и не вмешивается в спор. — Эти подростки на следующий год уже разъедутся по институтам, они не дети, которые в Деда Мороза до сих пор верят. — Арсений закатывает глаза. — Поразительно, как вы всегда верите в то, что ваши малыши — невинные овечки. Что они будут делать, пить и целоваться в туалетах? В стенах школы! У Антона едва пар из ушей не идет. — Может быть, Сень Сергеевич, ваш класс — такой, как вы говорите, а в своих детей я верю. Это, кстати, правда — верит, даже если кто-то назовет это наивным бредом, вот только цеплять тему вечного противостояния «ашек» и «бэшек» — уже слишком. Арс и Добровольский выдыхают синхронно, и у обоих перед глазами наверняка встают сцены вечных баталий двух десятых классов. Макулатура? Мы принесем больше, а у нас один папа все свои рабочие отчеты за десять лет принесет, а у нас у Машеньки мама в типографии работает и выгрузит все листовки на благо общества, а мы соседей подтянем. Субботник? Мы все листья на своей стороне быстрее вычистим, а мы зато крыльцо вымоем, а мы еще и украсим вход. Веселые старты? А мы бегаем дальше, у нас — эстафета лучше, а, а, а... Соревнование в параллели — вещь, наверное, обыденная; Антон помнит, как точно так же показывал язык «ашкам», когда сам учился, — ходили слухи, что они умнее, дисциплинированнее, и вообще, в «А» класс выбирают лучших, а в «Б» — кого останется. Сейчас, когда Шаст и сам — учитель, он знает, что детей раскидывают абсолютно случайным образом, но разве им объяснишь? А когда в школу приходит работать Арсений, негласная война между двумя классами разгорается пуще прежнего: дети — не дураки, чувствуют, что их руководители разве что слюной друг на друга не брызжут, значит, есть повод, значит — можно относиться так же. Однажды, когда Антоновы «ашки» назначают стрелку Арсеньевым «бэшкам», Добровольский в сотый раз просит их успокоиться и не провоцировать, но как тут успокоить детей, когда Антона и самого Арс бесит до одури? Дети, правда, не виноваты, так что он все-таки проводит воспитательную беседу, в ходе которой сидит на краю стола, — Арсений, зашедший забрать журнал, это замечает, позже — проходится по его манере вести урок на педсовете, и Антон едва сдерживается, чтобы не назначить стрелку самому Арсу. — С вашей стороны крайне непедагогично так отзываться о детях, у которых вы, между прочим, ведете, — припечатывает его Арс, и это даже справедливо; Антону возразить нечего. — Надеюсь, ваша предвзятость не отражается на оценках моего класса, иначе, сами знаете... — Не отражается, — цедит Шастун сквозь зубы. Его так и тянет спросить, почему тогда стиль преподавания Арса отражается на успеваемости всей школы — с его приходом средний балл по русскому и литературе падает с каждым годом. Но это они уже проходили. Арсений снова скажет, что он просто спрашивает строже, и что дети после его подготовки лучше сдают экзамены, а это — самое главное. Антон снова ответит, что экзамены — не самое главное в школе. Хотя здесь они, в общем, на одной стороне баррикад: оба загнаны в ловушку несправедливой учебной системой, нереальными требованиями сверху и таким количеством бумажной работы, что имена детей теряются в отчетах об отчетах, которые никто никогда не читает. Но, кажется, признаться в этом и не спорить — непостижимая для них задача. — Так что по огоньку? — спрашивает Антон, просто чтобы снизить напряжение, а то в учительской уже молнии стреляют между лампами. — Общих для всех правил нет, — снова вклинивается Попов. — Мы не обязаны... Добровольский молчит — по-учительски показательно, и искренне непонятно, что происходит у него в голове. Он ведь из тех людей, кто терпит-терпит, а потом — нет, не еще терпит-терпит, а взрывается, раздавая и словесные выговоры, и официальные, оформленные в личное дело. Антон думает, что их с Арсением препирательства, конечно, не станут тому причиной, — они ведь работают хорошо! — но нервировать директора все равно не хочет. — Арсений Сергеевич прав, — говорит Добровольский, почесывая нос, и Арс успевает вспыхнуть от счастья, как новогодняя елка, и кинуть на Шастуна торжествующий взгляд: ну вот ведь, ну прав! — Не во всем, конечно. В частности, я уверен, что праздник действительно не нужно заслуживать, а школа несет воспитательную функцию, что включает в себя классные мероприятия. Или даже общие для параллели — если вы понимаете, о чем я. — Не особо, — с сомнением тянет Антон. Хотелось бы ему действительно не понимать. — Я думаю, нужно или проводить мероприятие в обоих классах, или не проводить вообще, иначе, сами понимаете, мы дадим детям лишний повод почувствовать себя разобщенными и противопоставленными друг другу. Это, как вы, Арсений, говорите, непедагогично. — Ну вот, говорю же — не проводить! — тут же отрезает Попов. — Гринч, — бормочет себе под нос Шаст, но ровно на той громкости, чтобы быть услышанным коллегой. — А вы спрашивали мнение детей? — А мое? Да до того огонька максимум неделя осталась! — Ну да, парты сдвинуть и стаканчики с соком купить, — фыркает Антон, ощущая легкую безнаказанность, ведь очевидно, что директор на его стороне, — никак не управитесь. — За свой счет? — тут же спрашивает Арсений. — За счет вашей тринадцатой зарплаты, — говорит Добровольский, чем, кажется, ставит точку в этой пьесе абсурда, — которую вы обязательно получите за инициативу в проведении внеклассных мероприятий. Школа не забудет ваш подвиг и все такое, а сейчас — советую не опоздать на урок. Говорят, два шалопая из десятых классов разозлили директора настолько, что он может и выговор влепить. Антон кивает часто-часто — мол, понял, не дурак, — улыбается Арсению — и тут же понимает, что сам разозлился бы на такую улыбку со стороны Попова. Слишком уж из него хлещет самодовольство от победы в одной из их крошечных битв. — Подойдите после этого урока, Сень Сергеевич, — говорит он, прежде чем выйти из кабинета; кажется, будто в него вот-вот прилетит чужая тетрадь, — согласуем дату огонька. Двадцать восьмого вам удобно? Не слишком поздно? А то новогоднее настроение... — Идите-ка вы, — цедит Арсений ему вслед, но высказаться уже не может: дверь в учительскую — нараспашку, и вокруг уже ходят кругами, точно маленькие акулы, любопытные школьники. — Идите на урок, Антон Андреевич. Мы обязательно обсудим это позже.

23.12.2021 девять дней до Нового года

Они не обсуждают это на следующий день и через день не обсуждают тоже — Арсений как сквозь землю проваливается, и это наводит Антона на самые неприятные мысли. Он неожиданно ловит себя на том, что без Попова в школе куда скучнее: не с кем собачиться в учительской, некого награждать презрительным взглядом, когда забираешь последние макароны со зразой в столовой, оставляя на раздаче только невкусную, прилипающую к тарелкам рисовую кашу. Да и ему, оказывается, не так уж и важно, что именно есть, — куда интереснее наблюдать, как бесится Сень Сергеевич, запуская ложку в неаппетитную жижу. А теперь — пожалуйста, Арсения нет. То есть он, конечно, имеется в наличии — одна штука, все как полагается; на второй день Антон даже подходит к расписанию, тщательно делая вид, что смотрит именно свои уроки, а сам косится на доску замен: того и гляди, окажется, что вместо литературы в старших классах стоит какая-нибудь физкультура. Но поповские часы стоят по расписанию, и однажды Антон даже замечает вдалеке знакомую фигуру в щегольском пиджаке. Замечает — и обижается, как ребенок, потому что игнорирование лично его, Антона, становится болезненно очевидным, и вдруг оказывается, что не проводить гребаный огонек Арсению куда важнее, чем в принципе с ним общаться. Как будто до сих пор Попов получал извращенное удовольствие от их дурацких перепалок. Но Шастун-то получал! Должно быть, поэтому он, когда замечает на школьной парковке — как всегда, еще раньше восьми утра — Арсов «Пежо», то не уходит, а еще с минуту пялится на машину, будто та выдаст ему все явки и пароли владельца. Антон и сам ощущает себя дураком, но его будто незримая сила прибивает к земле, даром что ноги мерзнут, а журналов перед концом четверти нужно заполнить столько, что впору ночевать в кабинете. А он, дурак, смотрит на чересчур тонированные окна, за которыми и салона не разглядеть. — И вам доброе утро, Антон Андреевич. Он не сразу понимает, откуда раздается голос — ворчливый, заспанный, почти родной. Последний эпитет к Арсению клеиться бы не должен, но липнет намертво, как те самые стикеры, которые им привезли в начале года: один раз приклеишь на монитор — и зеленое пятно останется там навечно, даже если каким-то чудом отдерешь бумагу. — Доброе, — бормочет он растерянно: такой встречи он все-таки не ожидал. — А вы чего так рано? — Работа так и не перешла на Федота, — устало сообщает Попов. — Сочувствую, но здорово, что мы встретились. Видите ли, нам с вами как раз нужно обсудить одну тему, помните, огонек? Что вы делаете двадцать восьмого? Вы продумывали программу? Развлечения? Может быть, посмотрим фильм? На арсеньевском лице с пугающей ясностью читается, что ничего из этого делать он не хочет — и вообще не хочет существовать. Антон, ошалелый, подмерзший холодным утром, не сразу замечает, что Арс стоит на улице в одном пиджаке, причем — в том же, что и вчера, а это — уже нонсенс. А еще — и это крайне неприлично, но Антон думает все равно, — зубы у него не чищены и слишком явно пахнут зубным налетом. И это Арсений, носящий зубную щетку с собой даже в столовую, — мол, после брекетов осталась привычка вычищать все трижды в день! — У вас все хорошо? — спрашивает Антон. От неожиданности он переходит обратно на «вы» и даже не пытается язвить. Арсений — видимо, тоже от неожиданности, — вздыхает и выдает: — Нет. Но, по правде, когда вас это волновало? — В смысле? Антон думает, что этот человек, кажется, еще может его удивить. — Ну, у вас конец четверти, эта тупая войнушка, разжигание конфликтов между классами... — Разжигание чего? — Конфликтов. — Попов устало вздыхает. — Представьте, ваш внутренний юмор иногда принимают за руководство к действию, даже если вы — как вы это говорите? — ляпнете что-то по приколу? И сейчас — пожалуйста, этот огонек, как будто нам всем заняться нечем. Школа горит в работе, а вы предлагаете смотреть фильмы и наблюдать, как взрослые лбы сосутся в туалете, будто у них не будет своих вписок, — да-да, не язвите, я знаю и такие слова. Я, вопреки вашему мнению, не вылез из прошлого века. Антону почти становится стыдно. До сих пор ему казалось, что это Арсений — ожившее зло, воплощение занудства и раздражающих школьных правил, от которых давно пора бы избавиться в пользу чего поновее и прогрессивнее, а он, Шаст, в белом пальто стоит красивый. Так легко спорить с человеком, когда не понимаешь его совершенно, а стоит заглянуть за раздражающую обложку — и оказывается, что у оппонента тоже есть позиция, мнение и даже чувства, хоть и кажется, что его сердце — сплошной обломок льда, как в какой-нибудь «Снежной королеве». — Ну... — мнется он неуверенно и смущенно. — Давайте забьем на этот огонек, если все так, как вы говорите. Кто же знал... — Кто же знал, что в конце года могут быть дела поважнее, — мгновенно ощетинивается Попов: у них ведь уже в привычку входит кидаться друг на друга, как ошалелые коты, по самому пустячному поводу. — Но, если вы помните, что сказал Павел Алексеевич, отказаться уже нельзя — все в добровольно-принудительном порядке. Поздравляю. И — тянет навстречу ладонь. Антон машинально пожимает его руку — холодную, обессиленную какую-то, и это так непохоже на привычного боевого филолога, что становится не по себе. — Что-то я не рад победе, — честно признается Шаст, и Арсений на удивление не язвит в ответ. — И все-таки, может, расскажете, что случилось? Не спорьте, я же вижу, что вы не в своей тарелке. И да, вопреки вашему мнению, я умею замечать других людей вокруг. Попов не отвечает — молча ныряет обратно в машину, выуживает оттуда помятый кожаный портфель и куртку и готовится уже захлопнуть дверь, как вдруг край портфеля за что-то цепляется, и из-за двери тянется светло-голубое одеяльце — совсем детское, крохотное, с овечками. Тянется — и падает на посеревший от времени снег. Арсений смущенно пытается затолкать его обратно, суетится, то и дело оглядываясь на Шастуна, будто мечтая об его немедленном исчезновении, и, еще раз дернув за одеяло, случайно выталкивает на снег еще и подушку. — Вы... ночевали в машине? — тихо спрашивает Антон — и тут же получает в ответ озлобленный взгляд. — Вы удивительно проницательны. Не думали пойти в сыщики? — Арс... Арсений Сергеевич, что случилось? Он справедливо рассуждает, что сейчас — не время и не место для споров о предпочитаемых формах имени, куда важнее выудить из Попова правду, потому что, хоть они и враги, но Антон уверен: никто не должен ночевать в машине. С детства еще уверен, с тех пор, когда отец до развода уходил спать на заднем сиденье их «Жигулей», только бы избежать новых скандалов. Возможно, именно это воспоминание становится последней каплей — и он, сам не веря в то, что говорит, предлагает: — Если вам негде жить, можете переночевать у меня. Пару дней, или сколько вам там нужно, пока все не устаканится. — Он ощущает себя дураком; Арсений смотрит на него волком. — Можете даже не говорить, в чем дело, раз вы такой скрытный. — Вы пожалеете, — тут же отвечает Попов, — но я на той стадии отчаяния, когда почти готов на это согласиться. — Между ними повисает неловкая пауза. — Но огонек все равно придется проводить, да? — Боюсь, что да, — вздыхает Антон, — но не могу сказать, что меня это расстраивает. Зато подготовимся лучше! — Ваш оптимизм... — ...самое то для Нового года, я знаю. Арсений проходится по нему совсем уж убийственным взглядом и наконец говорит: — Если вы не передумаете и если не передумаю я, то подойдите с этим вопросом после уроков. А теперь давайте сделаем вид, что мы приехали в разное время и не общались.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Что оказывается для Антона, наверное, самым удивительным: Арсений приходит сам. Это неожиданно; Шаст за прошедшие шесть уроков успевает пожалеть о своем предложении, после — порадоваться, потому что детская войнушка задалбывает порядком, и если они с Поповым перестанут грызться, как дворовые псы, — будет уже хорошо, после — снова пожалеть, ведь каков шанс, что военные действия не развернутся у него дома? Говорят же: не носи работу домой, а Антон туда тащит не то что тетрадки — он тащит донельзя раздражающего коллегу; он смотрит на Попова с сомнением, но вспоминает выпавшую из его машины подушку, это дурацкое узорное одеяльце, под которым Арсений наверняка не помещается даже, и, вздохнув, командует ему ехать следом — и всю дорогу гипнотизирует мелькающий в зеркале заднего вида «Пежо», то надеясь, что Арс свернет не туда и потеряется до конца жизни, то, напротив, переживая, когда тот не успевает проскочить за ним на желтый. — Далековато вы от школы живете, — комментирует Арсений, как только оба паркуются во дворе, почти дверь в дверь, — а это хрущевка, получается? Какая слышимость, небось соседский чих спать мешает? Антон жалеет о своем решении уже трижды. Он, конечно, виноват — и то, с натяжкой, — что спихнул на Арса этот гребаный огонек, но он не мог знать ни о каких проблемах, и тем более — не обязан их решать. И уж точно не обязан выслушивать чужое ворчание. «Зато не в машине», хочется сказать ему, но это уже грубо, так что он поджимает губы и, слишком громко захлопывая водительскую дверь, сообщает: — Да, а еще там один санузел, нет второй кровати, так что придется спать на диване, и чайник только тот, который на плите, а не электрический. А, да, и плита газовая, так что если ночью весь дом рванет — извиняйте, Сень Сергеевич, не моя вина. — А у вас в соседях есть алкоголики? — спрашивает Попов после недолгого молчания, будто действительно оценивает все варианты. — А прочие сомнительные личности? — Нет, но для моих соседей вы станете сомнительной личностью, — все-таки не сдерживается Антон. — Это вряд ли. — Арсений пожимает плечами. — Все-таки я только на день, максимум — на два, так что... И, словно в насмешку над своими же словами, достает из машины два пакета вещей, а следом, когда Шаст уже готовится уходить, — еще и чемодан. Большой, желтый; колесики увязают в снегу, и Арс еле ковыляет в обнимку с этим канареечного цвета чудовищем — над ним даже смеяться не получается. Антону чертовски сильно хочется ругаться на обувь не по погоде, на закатанные брюки, из-под которых выглядывают не носки даже, а голые лодыжки, но он идет, не оборачиваясь; у него никто комментариев не просил. Хватит с него той непрошеной заботы, которую он уже навязал. — Чувствуйте себя как дома, — говорит он, когда они топчутся в коридоре, хотя сам себя как дома почувствовать не может. Он показывает Арсению ванную и туалет — «без ремонта, но извините, руки никак не доходят», и кухоньку с небольшим холодильником — «в нем мышь повесилась, но можем заказать продукты, сейчас по цене то же и выходит». Арсений, на удивление, слушает молча, вопросов не задает, разве что с порога просится помыть руки. Антону приходится тоже — не показывать же, что он такой вот нечистоплотный и не бежит сразу в ванную — только если соберется есть. — Ну, лучше, чем в машине, — грустно усмехается Арсений, и Шастун красноречиво фыркает: дошло. — Поможете разложить диван? Можем, кстати, перейти на «ты». — Звучит как худший подкат в мире, — смеется Антон, не сразу понимая, что и кому он говорит, и уже готовится услышать что-то ужасное в свой адрес, но Попов, к его удивлению, смеется тоже — громко, чуть хрипло, что, в целом, неудивительно, учитывая, что он в такую погоду носит. Они неловко хихикают, переглядываясь, как школьники, — для полной тупорылой идиллии не хватает разве что накрутить волосы на палец, но Антоновых кудрей на это не хватает, а у Попова и вовсе на голове — бобер, так что с него взятки гладки. Шаст, в целом, выбирает меньшее из зол — не продолжать этот цирк, так что выдает Арсению постельное белье («с дельфинами, другого нет, в Туапсе покупал»), кружку («да, если залить кипятком, эта женщина останется в трусах») и даже зубную щетку («она открыта, но честно новая»). Арсений благодарит — так же чопорно и официально, как общается и в школе, и, наверное, даже с самыми близкими — если у этой занозы вообще есть близкие.

24.12.2021 восемь дней до Нового года

В глубине души Антон уверен: Попов сбежит. Вот так, в ночи, соберет свой уродский желтый чемодан и укатит по сугробам на стареньком «Пежо». Это логично, объяснимо, да и, чего греха таить, удобно: можно было бы забыть об этом неуместном порыве и жить дальше, оставаясь во вредно-зависимых отношениях. Но Арсений остается. Когда Антон просыпается, то слышит с кухни тихий-тихий звук печатной машинки — и на мгновение ему кажется, что у Попова там действительно машинка, старинная, с щелкающими клавишами, и она-то и лежала в том чемодане. На поверку, конечно, это оказывается специальная программа на ноутбуке — еще одна необъяснимая странность, но Антона никто не спрашивает, и он не задает вопросов тоже. — Доброе утро, — говорит вместо этого, хотя стрелка на часах едва ползет к шести. — Глупо спрашивать, что ты так рано, если я сам так рано... — Разбудил? Арсений оборачивается — и каким-то образом шастуновское сердце пронизывает отголосок нежности. Попов, вечно хмурый, вредный, как Шапокляк, так что легко поверить, что у него за пазухой действительно живет крыса, выглядит сейчас нахохлившимся цыпленком: волосы на затылке стоят дыбом, на нос нацеплены очки. Не привычные, пафосные и в тонкой оправе, а другие — тяжелые, прямоугольные, как у ботаников из советских фильмов. И, видимо, в завершение образа на нем надет тяжелый халат — пушистый, расстегнутый, но опоясанный длинным мягким ремешком, из-под которого проглядывает растянутый ворот футболки. Антон скользит взглядом по Арсову образу, доходит до голых щиколоток — тонких настолько, что, кажется, можно каждую обхватить двумя пальцами, — и пытается понять: то ли ему доверяют так сильно, то ли Арсению абсолютно плевать на собственный внешний вид. Оба варианта кажутся одинаково маловероятными. — Нет, нормально, — отмахивается Антон и, ну, даже не врет при этом, потому что разбудил его не Арсений, а собственный мозг, обуянный каким-то странным предчувствием. — Просто интересно, что ты забыл здесь так рано. Попов моргает — и снова становится собой: вредным, заносчивым, хмурящим нос от каждой фразы. — Малейшая дедукция помогла бы догадаться, что дело в тетрадях, которые лежат передо мной. — А кто мне говорил, что проверять нужно все и заранее? — спрашивает Антон; удержаться и не подколоть зазнавшегося коллегу — выше его сил. — А кто поставил меня в такие условия, где проверять все заранее оказалось невозможно? У Шастуна от возмущения разве что пар из ушей не идет; его так и тянет раскидать все Арсовы листочки, чтобы тот не сидел с напыщенным видом, даже не глядя на собеседника, но он только сжимает и разжимает кулаки, сглатывает нервно и отвечает: — Я тебя из дома не выгонял. Технически... — А я и не про дом, — отмахивается Арс так, будто это в принципе ничего не значит, — а про огонек. Я всю ночь искал программы, чтобы развлечь своих оболтусов, так ничего и не нашел. Правильно, там же нет ничего про дешевый алкоголь и беспорядочный секс. — По себе судите? — снова не сдерживается Антон; вне сдерживающих стен школы они оказываются в нескончаемом ядовитом бою. — Дети не так плохи, как вы сейчас озвучили, Арсений Сергеевич. — Конечно, не так плохи. Но и вокруг стульев бегать и играть в «минус один» не будут. Что Антона искренне поражает: Попов успевает еще и проверять тетради — прямо во время разговора, то и дело сверяясь с заранее приготовленными ответами, деловито вычеркивает неправильные термины, размашисто пишет развернутые замечания прямо поверх ученических заметок — и скидывает тетрадь в уже готовую стопку. Техничность и мастерство. Шаст, на секунду расстроившись, тут же думает, что завидовать нечему: это — тест, конечно, его легко проверять. Он и сам тратит по минуте на школьника, если речь заходит о работе, где нет ничего сложнее, чем «А» и «Б»; другое дело — задачи, где требуется развернутый ответ, логика и верная последовательность вычислений. И все-таки, неужели Арс ни разу не споткнется и не чиркнет лишнего? — А если спросить у них, чего они хотят? — У кого? — Арсений поднимает на него взгляд. — У детей? — Ну да. Попов щурится. — Звучит сомнительно. — Ага, потому что ты обычно так не делаешь. — Шастун закатывает глаза. — Давай так, я разберусь с программой и обсужу с классом, все равно они со мной лучше общаются. Да что там, оба класса... — он медлит, понимая, что это могло и обидеть, все-таки негласную войну никто не отменял, но на арсеньевском лице не читается ровным счетом ничего. — На тебе — тестики, тетрадочки, вот символизм с акмеизмом, а я разберусь с тем, чем развлечь классы. Окей? Арсений, зануда с многовековым стажем, кажется, даже не замечает, что Антон снова переходит на «ты», — или устает слишком, или решает, что они уже достаточно близки, или просто не успевает, или отвлекается на другое; Шаст не уточняет. — Классы? — щурится Попов. — Если они окажутся в одном помещении, то школа рванет. — А вот и нет. На Новый год, между прочим, чудеса происходят и мечты сбываются, так что кому-то из нас стоит загадать, чтобы десятые классы нашли общий язык. — Никак не могу, — говорит Арс, и Антон готов поклясться, что видит на его лице улыбку. — Мое желание уже отдано в пользу жилищных проблем. — Вот нельзя озвучивать, не сбудется! — Антон возвращает широкую улыбку. — Придется встречать Новый год на этом самом диване. Он тычет пальцем в продавленный, давно потерявший товарный вид диван, и Попов, видно, уже хочет что-то сказать, но замолкает на полуслове, будто в нем вдруг заканчивается воздух — и возвращается к тетрадям. Шаст пожимает плечами — ну не стали ведь они теперь друзьями! — и, ограничившись выпитым наспех кофе, чтобы не создавать неудобств, уползает в свою нору — гладить рубашку. Отчего-то ему кажется, что нужна именно рубашка — и именно выглаженная.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Они перекидываются еще десятком ничего не значащих реплик, пока Арсений носится по дому, моет голову — да так и выходит, не досушившись, потому что «Ваш фен, Антон Андреевич, оставляет желать лучшего». Шасту чертовски хочется съязвить, мол, нет ли в арсеньевском барахле фена получше, но пинать лежачего — все еще не его стиль, так что он молча выскальзывает из квартиры минут на пятнадцать раньше положенного, только бы не наблюдать кислую физиономию коллеги в зеркале заднего вида. Попов поддерживает его игру: во всяком случае, в коридоре первого этажа здоровается будто впервые, а еще — язвительно комментирует майонезный след на Антоновой щеке. Язвить тянет снова — или хотя бы напомнить, что майонез — между прочим, невкусный, столовский — это прямое следствие утренней голодовки, так что приходится бежать подъедать вчерашний обветрившийся салат еще до уроков, но Антон молчит: ему тоже не нужно, чтобы кто-то прознал. В следующий раз они встречаются в учительской. Попов, будто в качестве исключения, придерживает дверь, когда Антон вваливается со стопкой тетрадок выпускных классов, которые с какой-то радости собрали на замещение в один, — «их все равно в три раза меньше положенного, а девать-то некуда!». Администрацию за такое хочется выкинуть из окна в сугроб, но он все-таки справляется — а потом бешеной псиной дышит в ладошки, пока Арсений крутится рядом, но — и на том спасибо! — не спешит комментировать его состояние. — Антон Андреевич, что это на вас? Вы решили приблизиться по возрасту к своим воспитанникам? — спрашивает Попов на перемене между пятым и шестым уроком, когда добрая половина школьников уже врассыпную несется к гардеробу. Антон горделиво поправляет красные штаны со снеговиками — новогодний подарок Комиссаренко; такие грех не натянуть сразу после получения, тем более, уроки подходят к концу, а в своем классе — другие порядки. На этот счет, правда, у них с Поповым расходятся мнения: Шаст думает, что своим можно позволить больше, особенно когда они уже почти взрослые, и вопрос авторитета отходит на второй план. Арсений, напротив, относится к своему классу требовательнее, наказывает — строже, потому что — как родные ведь. Антону кажется, что с таким подходом своих детей лучше не заводить. — Это подарок, — с гордостью отвечает он, принимая из Юлиных рук коробку с игрушками, — а от своих воспитанников я и так недалеко ушел, я ведь — не вы. Он ехидно подмигивает Арсу, и тот едва заметно вспыхивает. Антону почти не стыдно: в конце концов, не он начинает этот спор, тем более — на глазах у детей. Где-то за спиной одобрительно хихикает Слава, а Руслан Белый роняет советского Чебурашку и выругивается себе под нос; у Попова глаза на лоб лезут. — Да уж заметно, — выдавливает из себя Арсений, видно, просто чтобы хоть что-то сказать. — Но не переживайте, я молод душой. Комиссаренко фыркает еще громче, делает вид, что закашливается, и мелко-мелко хихикает, уткнувшись ртом в ладонь. Антон не выдерживает — и сам давится смешком. Ситуация выходит в высшей степени дурацкая: Попов столько талдычит про педагогичность, а теперь, пожалуйста, цепляет его на глазах у половины класса, и это — после разговора о возможном примирении классов. Не может же он не понимать, что такие перформансы лишь сильнее разобщают их коллективы? О каком взрослом поведении может идти речь, если у десятых классов даже руководители всегда готовы подергать друг друга за косички? — Если так, — говорит Антон, сглаживая углы, и протягивает Арсу гирлянду, — может, поможете нарядить кабинет, Арсений Сергеевич? Он почти уверен, что у него за плечом кто-то тихо вздыхает, кто-то шепчет нечто, подозрительно напоминающее «только не это», но Шаст делает вид, что не слышит — только по-свойски накидывает очередную гирлянду на Арсову шею, когда тот, несмело кивнув, все-таки шагает в класс. Попов морщится, но, видимо, вовремя одумавшись, натягивает на лицо почти натуральную, но все-таки восковую улыбку.

27.12.2021 пять дней до Нового года

— А не заебывает? — спрашивает Арсений, когда Шаст достает со шкафа черт знает какую по счету коробку с игрушками. Он передает ее Попову, который топчется там, внизу, шлепает по полу голыми ступнями — совсем освоился, даже откопал в своих чемоданах домашнюю футболку с растянутым воротом; сплошное блядство. Антон начал бы пускать слюни, если бы не знал, с кем имеет дело, — даром что Арс в последние дни ведет себя все лучше, колючий душнила однажды — колючий душнила навсегда. Они переходят на «ты» на второй день совместной жизни. Попов предлагает это, наверное, скорее от безысходности, когда вылетает из ванной, сверкая обнаженными бедрами, будто забывает, что на кухне работает Шаст, и где-то между нецензурной бранью предлагает сократить уже дистанцию — звучит двусмысленно, но прекрасно, так что Антон не шутит даже: зарыть топор войны оказывается важнее. Теперь Арсений все чаще переходит на мат, иногда — между делом, и через раз смущенно добавляет, что нет людей, матерящихся сильнее, чем филологи-русисты. «Нам и положено, Тох, мы же пять лет язык изучаем» — и не суть важно, что пять лет давно превратились в четыре, Антон не шутит и здесь, не указывает на почтенный возраст коллеги — ему идут навстречу, он идет навстречу, все хорошо. — Что именно? — спрашивает он, выуживая из самого дальнего угла высокий бумажный пакет, из которого вразнобой торчат электрические и простые гирлянды. — Доставать? Тут вроде не так много. «Не так много» — это восемь разномастных коробок и два пакета, но Антону не надоедает и даже не стыдно: это — его коллекция, собранная за годы одинокой жизни. Одинокой — и самой продуктивной в праздничном плане, будто он нагоняет упущенное прежде; у него не пятилетка за четыре года, а один Новый год — за пять. — Не, наряжать. В школе только эти шарики развесили, елку украсили, в столовой, в холле, а в учительской маленькую! У меня уже аллергия на зеленый цвет, я даже «Доктор Мом» не могу пить. А ты еще и дома елку... Антон ведет плечом; все, что он может сказать, даже в мыслях звучит слишком тоскливо, но он все равно улыбается и сообщает будто между делом: — Мы в детстве вообще не отмечали. В семье случилась трагедия в конце декабря, так у родителей как отрезало. Я дома елку видел в последний раз в три года, и вот сейчас, когда один живу. Поэтому и не езжу — скучаю по всем, но не могу, правда. Может, конечно, я мразь, но мне не надоедает — наоборот, будто пытаюсь наконец наесться, но никак не могу. — Это звучит слишком печально, — признается Арсений, копаясь в одной из коробок и надевая пушистую гирлянду на шею. — Даже язвить не хочется. — А это показатель, — грустно улыбается Антон. Он действительно ненавидит тот факт, что каждый Новый год наполовину ассоциируется с чем-то тяжелым, липким, пахнущим сначала родительским безразличием, потом — бабушкиной болезнью, корвалолом и болью. Но травмированные дети вырастают, выстраивают свой мир заново, ориентируясь на другие цели, и Антон в этом плане — чемпион. Они наряжают елку быстро; дольше приходится расправлять пушистые пластиковые ветки, и Арсений почти непрерывно ворчит, что пластик не перерабатывается, а живая елка куда симпатичнее, вкусно пахнет, и вообще — сохраняет дух праздника. Шаст парирует, что живые елки непонятно где срублены, может, они вообще получены незаконно, а еще они осыпаются, и вместо любования нужно каждый день скакать вокруг с совком. — Все-таки у нас критично разный детский опыт, — говорит Попов наконец, когда Антон уже балансирует на косой табуретке, водружая красную звезду на елочную макушку. — Впервые на моей памяти ты уступаешь в споре, — улыбается Антон. Арс ходит вокруг елки, зачем-то перевешивая разноцветные шарики: какие-то оказываются слишком близко друг к другу, где-то, напротив, слишком много пустого места, а здесь, пожалуйста, все синее в одном углу — куда это годится. Антон наблюдает за этим с легким недоумением, фоново рассуждая, как должно быть запарно жить с такой любовью к порядку — особенно учитывая, что мир — сплошной хаос. — Во-первых, я не уступаю, просто говорю, что мы разные. И если в чем-то я могу признать, что каждое мнение имеет право на существование, то искусственная елка — это как силиконовый член, ни тепла, ни радости. — А я бы сказал про надувную женщину, — поддевает его Антон, хотя и члены его интересуют тоже. Попов багровеет, но благоразумно не развивает эту тему. — Во-вторых, — с нажимом говорит он, — мне здесь еще жить, а я хоть и мразь, но благодарен. И не хочу ночевать в машине. И все-таки благодарен, потому что идти мне действительно некуда: у единственного друга недавно родилась дочь, теперь весь дом в криках и какашках, а давний приятель укатил на Бали, и ключей от его дома у меня нет, хотя он предлагал оставить. Но там надо было кормить кошку... — А ты слишком вредный? — смеется Антон; звезда все-таки надевается на пушную макушку. — А я слишком аллергик. Хорошо, что у тебя кошки нет. Шаст качает головой. — Жаль, что у меня кошки нет. В Воронеже была, но мама так и не отдала с собой, а недавно вот и та умерла. Котенок вроде остался. — Вроде, — фыркает Попов, закатывая глаза. — Я теперь понимаю, почему тебе кошку не отдали. — Иди в жопу, — просто отвечает Антон. Они хихикают неуклюже, явно не зная, как устроить новую систему взаимодействия — уже не такую колючую и цепляющую обоих, но и не слащаво-нежную, несмотря на все благодарности и праздничную атмосферу. Ощущение, будто они катятся по проторенным рельсам, грызутся, потому что так нужно, но оба не то чтобы хотят — вот и спотыкаются, смотрят исподлобья, виновато, но каждый не торопится поднимать белый флаг. Антон предлагает Арсению какао. Попов кивает смущенно, просит, пожалуйста, побольше зефирок, если есть — шоколадных; у Шаста — только клубничные, о чем он и сообщает, а Арсений, обычно суровый и неприступный, выглядит таким печальным, будто его лишили самого Нового года. Забавно даже; Антон часто думает, что у каждого свои слабости, зацепив которые можно сделать человеку больно, но что речь пойдет о зефирках — нет, такое невозможно предусмотреть. Они усаживаются почему-то на пол; телевизор почти беззвучно балакает что-то драматичное, девушка на экране кричит, признаваясь в любви, а избранник брезгливо отворачивается в сторону, машет рукой, не желая слушать. Антон тянется, включая гирлянду, и елка ярко-ярко мигает, переливается огоньками — сказать бы, что как в детстве, но это намного лучше. — Так и до эпилепсии недалеко, — ворчит Арсений, и Шаст все-таки переключает режим — теперь огоньки плавно потухают и загораются снова. — Благодарю. — А что, спать в машине уже не страшно? — Ты меня не выгонишь. Попов неожиданно и так по-детски показывает кончик языка — и тут же выуживает им одну из зефирок с вершины сладкой башни. Зефир подрагивает и почти тонет в горячем какао. — Чего это? Ты мне не так сильно нравишься. Антон хихикает, и Арсений смотрит на него до странности удивленно — будто не ожидал вовсе. — Не думал, что я в принципе тебе нравлюсь, но я бы скорее поставил на твое доброе сердце. Ты жалостливый, иногда слишком, это заметно и по ребятам... — Что ты хочешь этим сказать? — А сколько у тебя на сегодняшний день спорных оценок? Хотя бы в одном классе. — Арсений с шумом отпивает какао. — А ведь мы должны были уже все поставить и уйти на каникулы, сам себе работу усложняешь. — Каждый имеет право на исправление. Даже если речь идет о дурацкой оценке. Арс закатывает глаза. — Вот оно, вот! Ты слишком добрый. И не нужно говорить, что слишком — не бывает. Я ведь не просто так тыкаю тебя своим педагогическим опытом, просто хочу предупредить, где лучше подстелить себе соломку, а на что закрыть глаза. Если эмоционально откликаться на каждого оболтуса, можно рано или поздно сойти с ума и выгореть. Антон медлит всего секунду, прежде чем говорит, наверное, самую бестактную фразу за этот вечер — и не только свою, а вообще. — Это с тобой и произошло? Арсений, вопреки ожиданиям, не злится — только улыбается грустно. — Да, это со мной и произошло. — Кстати, о том, что каждый засранец имеет право на исправление. — Антон поднимается, копается где-то в шкафчике, мечтая перевести тему; Арс сегодня кажется ему слишком печальным, чтобы оставлять это без внимания. — Держи. Это тебе. Попов берет из его рук простой белый картонный пакет, вертит так и эдак, не решаясь заглянуть внутрь. — Только не смотри! — поспешно выпаливает Шастун и чуть смущенно добавляет: — Подарок. — Ты решил, что твоим детям лучше ко мне не соваться, и отдаешь так? Зря, я не кусаюсь, им со мной еще ЕГЭ сдавать. На, держи, дай ребятам самим подарить. И — дурак! — протягивает пакет обратно. Антон качает головой. — Свой «Нескафе» с кружкой и шоколадку ты получишь в школе, не переживай. А это — от меня лично. Арсений смурнеет еще сильнее — совершенно не тот эффект, на который рассчитывает Шастун. Становится даже обидно: он ведь, черт возьми, увидел этот подарок — да, пока заказывал маме сковородки на «Вайлдберрис», попутно выслушивая от нее же, что нельзя покупать посуду на маркетплейсах, но увидел, заказал, дождался доставки. — Хочешь сказать, ты купил это... Когда, Антон Андреевич? Должно быть, дело действительно плохо, если Арсений уже переходит обратно на «вы». — До того, как мы начали общаться, — нехотя признается он; это почему-то смущает. — Ну, я же говорил. Слишком добрый. Какой сукой я был — там нужно, извини, говна на лопате дарить, а не это... в пакетике... Антон отмахивается. — Прежде чем благодарить, открой. А открыть я разрешаю завтра, не раньше, или когда там еще меня не будет рядом. Ненавижу, когда мои подарки открывают у меня же под носом. Арсений с шумом отхлебывает еще какао; у него на носу остается смешливое пятнышко пенки, и Антону решительно непонятно, как именно оно туда попадает, но его почему-то очень хочется стереть — хотя бы рукавом. Шаст тщательно укутывает ладонь в удлиненный рукав домашней кофты, тянется, проводит ребром ладони по чужому носу — точно на кнопку нажимает и тут же удивляется сам себе. — Пена, — поясняет он. — Не люблю, когда грязно. — Я не грязный, — говорит Арс, и Шастун жалеет, что заранее не снял видео с доказательствами. — Так и скажи, что хотел ко мне прикоснуться. — Я хотел, чтобы ты не заляпал мою мебель, когда будешь на ней спать! Антон фыркает возмущенно, ощущая себя совершеннейшим подростком — дурацким, неуклюжим, не знающим, что сказать. Получается только почесывать собственный нос, допивая какао — отличный повод помолчать и, в случае Антона, не наделать еще ерунды, за которую будет стыдно. — У меня для тебя ничего нет сейчас, — признается Арсений, теребя ручки пакета. — Да я и не планировал, если честно, хоть мы и живем сейчас вместе, а я действительно благодарен. Это по-свински, да? — Да, — смеясь, говорит Антон, надеясь, что в его согласии считывается шутка. — На самом деле, можешь подарить мне нормальный огонек и историю о том, как ты оказался жителем собственной машины. Поверь, мне это очень интересно. — Еще, наверное, интересно, когда я наконец свалю? — наполовину шутливо, но в то же время очень серьезно спрашивает Арсений. Шаст прислушивается к себе — и на удивление не находит внутри даже отголоска нетерпения по этому поводу. Даже наоборот, от идеи, что он будет встречать Новый год не один, в сердце приятно теплеет; Попов, конечно, не идеальный кандидат, но все лучше, чем вспоминать провальные школьные годы, наблюдая за чужими салютами из окна. А справляться с предпраздничной тоской в одиночку Антон так и не научился. — Если честно, можешь не торопиться, — наконец признается он. — Если еще честнее, можешь задержаться на сам Новый год, если тебе... Если ты, конечно, никому не обещал. — До следующей пятницы, — говорит Арсений, явно передразнивая Винни Пуха, — я совершенно свободен. — Он выдерживает паузу, задумавшись о чем-то. — Но все-таки повтори это еще раз, если будешь уверен через пару дней.

28.12.2021 четыре дня до Нового года

— Ну, коллега, как думаете, мы справились? — спрашивает Антон, протягивая высокий бокал с апельсиновым соком, чтобы празднично стукнуться с Арсовым. — Смотрите, коллега, — в том же тоне отвечает Арсений, поправляя надетые на кончик носа очки, — есть хорошая новость и плохая. Плохая заключается в том, что, как вы заметили, все наши конкурсы никому не пригодились... — ...а хорошая — в том, что наши классы, пока пытались придумать, чем заняться, даже подружились? — заканчивает за него Шаст. — В сущности, это и было целью, так какая разница? В абсолютной тишине пустого класса звенят бокалы. Антон машинально прислушивается — там, за дверью, сразу два десятых класса скачут под понятных только им современных реперов, пока их классные руководители, с позором изгнанные в соседнее помещение, сидят на подоконнике, поставив ноги на батарею. Арсений отпивает сок из бокала и морщится. — Еще одна плохая новость в том, что эти черти все-таки вкачали в пакет водку. Причем, кажется, паленую. Антон принюхивается к своему бокалу, едва касается жидкости языком и сплевывает. — Как же они дали нам этот пакет? — Ставлю на то, что они как белки: уже забыли, что и где припасли. — Арсений подмигивает и делает щедрый глоток, тянется за соком, подливая еще. — Дети нынче слабы и не переживут эту зиму. Антон смеется — так легко, как, в общем-то, не думал, что будет, когда планировал всю эту огоньковую ерунду. До последнего момента ему казалось, что присмиревший было Попов все-таки окажется гадом, и все его нервы и сомнения выльются на Антона самым настоящим говном — тем более, праздник Арсению делать не хотелось, и логично, что он не должен быть доволен. Но Арсений ведет себя на удивление корректно, выслушивает детские претензии, разводит классы по разным кабинетам и старательно подключает принесенный из дома ноутбук, чтобы те могли послушать интересную им музыку. — Я тобой горжусь, — говорит Шаст, вытягивая затекшие ноги; пятки в разноцветных носках почти упираются в арсеньевское бедро. — Думал, ты психанешь раньше, а все вроде... нормально? — Ты так удивляешься, как будто это маловероятно. Антон закатывает глаза. Не говорить же, что он действительно удивлен, потому что еще две недели назад считал Попова наглухо отбитым и уж тем более не собирался проводить с ним никаких совместных мероприятий; что его класс от перспективы провести огонек общим для параллели дружно продемонстрировал, как вешается на елочных ветках; что сам Антон после их назначения ходил к Добровольскому, упрашивая того заменить меру наказания на что-то более гуманное. — То, что ты танцевал со всеми, было уж точно маловероятно. — Это мой педагогический долг. — Арсений поправляет дедовскую жилетку и отпивает еще сок. — Если бы я что-то не сделал, твой Комиссаренко натянул бы Руслана у всех на виду, а мы точно не хотели это видеть. — Ну да, а твои дедовские танцы прям хотели. Антон смеется беззлобно, но на самом деле не может не признать, что Попов, во-первых, прав, во-вторых — действительно грамотно выкручивается из ситуации, и в-третьих, что становится самым большим сюрпризом — хорошо танцует. Арсова волна, которую он посылает по всему телу, от ладоней до пяток, становится главным событием вечера, и девчонки даже разводят его на повторную демонстрацию, после чего, смеясь и ударяясь друг о друга, пытаются повторить. Получается не то чтобы похоже, зато классовая вражда на это время остается забытой — и за это Арсения нужно бы поблагодарить. — Не знаю, что лично ты там хотел, Антон Андреевич, — говорит Попов, кажется, даже не обижаясь, — но ко мне уже подошли с благодарностями. Твоя Наденька даже сказала подружкам, что я ужасно горяч, а она такого не ожидала. И знаешь, что самое обидное? — Что им по шестнадцать? — ржет Шастун, надеясь, что их не подслушивают, — а то обоим дорога из школы прямиком на биржу труда. — Фу, Шастун! — Арсений закатывает глаза, но не может сдержать смешок. — Нет, самое обидное — что она не ожидала. Ну скажи честно, я что, совсем не похож на школьный секс-символ? Почему они о тебе фантазируют, в «Подслушано» пишут, а Попов — вечно за бортом? Антон смотрит на него удивленно; подвыпивший Арсений обсуждает странные темы, смотрит так, будто действительно завидует, хотя как и чему — это огромный вопрос. Не может же он всерьез хотеть стать объектом внимания юных сердец? — Это ты о том, что у меня сообщения завалены чужими стикерами с сердечками? Иногда это даже стикеры с моим лицом, хрен знает, где они берут такие неудачные кадры. — Мне это нужно! — тут же говорит Попов и даже выуживает откуда-то телефон. — Скинь мне стикер, я сохраню набор. — У меня нет. — Не пизди. — Еще одно открытие: Арс умеет материться, а иногда даже делает это красиво — до этой странной дружбы Антон даже не думал, что это может быть так филигранно и тонко, но, конечно, не сейчас. — Если бы у меня были стикеры с моим лицом, я бы отвечал ими везде, включая рабочий чат. — Ну это ты. Я предпочитаю всего этого не видеть. — Скинь. Мне. Стикер, — выговаривает Арсений почти по буквам. Антон вздыхает. Поразительно, как Попов, совершенно несерьезный в вопросах подготовки праздника, теперь смотрит так, будто от этого зависит весь мир — и, судя по всему, не планирует переводить тему. Приходится шариться по карманам, доставать телефон, убирая высокий бокал в сторону, — не разлить бы! — копаться в одном из чатов, где фигурирует это безобразие. Анонимный пользователь — или, точнее, пользовательница — с ником «Леди Шастун» отправляет стикер вместе с горой поцелуйчиков. Он сам себе не верит, потому что стикеры не только находит, но и тут же пересылает в чат Попову, и тот улыбается экрану телефона так радостно, будто выигрывает в лотерею. Хихикает — и тут же находит смешливую, точно котячью Антонову физиономию, которую отправляет и комментирует: — Это вот ты сейчас. — Что-то я не ощущаю такого счастья, — с сомнением тянет Антон. — Хотя, пожалуй, четверть почти закрыта, наши дети не убили друг друга, так что грех жаловаться, да? Нужно, кстати, сходить посмотреть, как они там. — Шаст, Шаст... — Арсений растекается по подоконнику, выглядя донельзя довольным. — Они ж сказали, что сами справятся, ты не веришь детям? — он тормозит, вскидывает палец в воздух, прислушиваясь. — Ты вот слышишь музыку? — Нет. Это и пугает. — Вот и я не слышу. Значит, играют, общаются... Что там обычно бывает у подростков? Правда или действие? — Арс усмехается. — В целом, можем посмотреть в другом месте. — В замочную скважину? Попов закатывает глаза, снова выуживает мобильник, щелкает что-то, старательно отворачивая экран. Антон, заинтригованный, пытается заглянуть ему через плечо, но Арсений отворачивается только сильнее. Подоконник вдруг кажется слишком узким, и они едва не стукаются лбами, когда оба пытаются повернуться в разные стороны; Шаст старательно натирает ушибленное место, пыхтит нетерпеливо, точно ребенок, которому обещали, но не выдали подарок. — Вот, пожалуйста. У Наденьки в сторис они сидят на полу и болтают, у Марины — играют в бутылочку. Все в рамках нормы. Сейчас пару раз поцелуются, поймут, что это не так уж и круто, и вернутся. — Он замолкает, ковыряясь в мобильнике. — Ну вот, судя по сторис Славы — уже поняли. Сидят, пьют, надеюсь, что сок, но это мы уж никак не узнаем. Антон окидывает его сомнительным взглядом: вопросов настолько больше, чем ответов, что непонятно даже, с чего начать. — Ты мониторишь все аккаунты? — А как иначе? — делано удивляется тот. — Было же распоряжение от Минобра, что педагоги должны следить за аккаунтами школьников, предупреждать суицидальные наклонности, вот это все. А вдруг они там в синих китов играют, а ты не в курсе? Кто первым будет виноват? — Антон, видимо, выглядит совсем ошалевшим, потому что Арс поспешно добавляет: — Да нет, конечно, не слежу я. Просто знаю аккаунты и при необходимости заглядываю, вот как сейчас, тупо чтобы убедиться, что они живы-здоровы. — И тебя не вычисляют? — спрашивает Шаст чуть удивленно; стыдно признаться, что аккаунт Арсения-Эс-Попова давно висит у него в черном списке — чтобы этот душнила не заходил и не отвечал на сторис своими душными комментариями. — Да у меня аккаунт пустой почти, аватарка белая, еще менее палевно, чем ноготочки Краснодар. Не знаю, что мнительные девочки думают, каких крашей представляют, но вряд ли догадываются, что это их препод шарится. — Звучит крипово, — признается Антон. — А аккаунт, говоришь, совсем пустой? — Да ну тебя. — Арс отмахивается, разливает новую порцию сока, и Шаст с готовностью подставляет бокал. — Нет, блин, жопу туда выкладываю и доступ за деньги продаю. — Мне не говорить, что я вполне могу себе это представить? Антон невесело смеется. Арсений — занудный, унылейший человек в мире! — легонько пинает его ногой, отчего свеженалитый сок едва не выплескивается за края бокала, и остается только посмотреть — с детской обидой и осуждением, чтобы уж наверняка прожечь собеседника взглядом. — А если серьезно, то я не слежу за детьми, нет такой привычки. Но вот сейчас они сами попросили нас выйти — логично, возрастная психология, все по Эриксону, если помнишь такого дядьку. И что делать? Ломиться под дверь — да это еще хуже, сплошное нарушение границ, а узнать нужно. И вот, пожалуйста. Арс с видом победителя качает телефон в ладони. — Да, если кто-то из них уже стянул штаны, я бы не хотел видеть это живьем. — Шастун! — Арсений закатывает глаза. — Ты помнишь себя в их возрасте? Я мог максимум чмокнуть симпатичную девочку в щечку, и то, краснел после этого неделю. — Антон думает, что, в целом, до сих пор так и живет, только дело осложняется тем, что нравятся ему чаще отнюдь не девочки, а Арс, будто читая мысли, выдает через секунду: — Хотя и сейчас... — Круто, что об этом не приходится тупо шутить мне, — признается Шастун. Вечер ощущается донельзя уютным — даже слишком, учитывая, как он его проводит и с кем; Антону кажется, что Попова в какой-то момент подменяют копией, версией два.ноль, так что из бухтящего зануды он становится вполне сносным. Симпатичным даже: Антон вдруг замечает и теплую улыбку, и красивые глаза, и даже очертания фигуры, которую Арсений прячет за своими балахонами. Открытие сшибает с ног на уровне идеи о том, что родители тоже занимаются сексом, — он смотрит на Арса с немым «Охуеть», но говорит, конечно, совсем другое. — Я, если честно, немного им завидую там, — говорит он после затянувшейся паузы. — Ну прикинь, все еще такое новое, интересное, кому кто нравится, кто на какой вопрос ответит, кто как на кого посмотрит. У меня за последние пару лет самым волнительным событием стала рассрочка на ноутбук — не кайф, как ты понимаешь. А такого, чтобы в «Правду или действие» гонять... Другой мир. Он умолкает на полуслове, будто опасаясь, что ляпнул лишнего, и вообще, они с Арсом — не друзья даже, так что ни к чему изливать душу. А Арсений вдруг потягивается совершенно по-котячьи и спрашивает хитро: — Антон, правда или действие? У Антона во взгляде отчетливо читается «Что ты задумал?», но он все-таки улыбается, мысленно обещая себе, что, если что-то пойдет не так, он обязательно сделает шаг назад, а потом они оба притворятся, что этого не было, и жизнь пойдет своим чередом. Но пока что он, едва ощутимо пьяный от сока с водкой, но больше — от катастрофического успеха сегодняшнего вечера, может сказать только: — Правда. На действие пока не хватает духу. — Почему ты пошел в педагогику? — тут же спрашивает Арсений, будто вопрос долго-долго висел у него на самом кончике языка. — Потому что люблю детей, — не задумываясь, отвечает Шаст, хотя это, строго говоря, не совсем правда, и приходится копаться в собственной голове, выуживая менее приятные истины. — А еще я, наверное, ни хрена не знал, что делать кроме этого. Школа — понятная структура, я даже на практику пошел туда, где учился, чтоб вообще ни на миллиметр из зоны комфорта не отойти. Самым сложным было выбить у деканата направление не в прикрепленную к универу школу, а какую-то левую, на окраине Воронежа. А так — красота. — А если бы не школа, то? — продолжает Арс; кажется, ему даже действительно интересно. — Хрен знает, я так далеко никогда не смотрел. Школа и школа, она же всегда будет... — Антон думает на самом деле меньше секунды: ответ у него давно готов. — Не знаю, в юмор бы пошел, наверное. Я в универе в КВН играл, может, стэндапы бы писать начал. Ну да это уже поздно. — Ничего не поздно! — Попов реагирует как-то особенно взволнованно, будто цель всей его жизни — брать таких вот боязливых дурачков и наставлять на путь истинный. — Ты еще можешь попробовать, а после школы и материала, наверное, завались. Вон, про школьниц своих со стикерами расскажи. — Я не могу так с ними поступить, — говорит Антон уже серьезнее. — Представь, ты доверил кому-то самые нежные чувства, а с ними так обошлись. — Да мне и представлять не нужно. Арсений, кажется, сбалтывает чуть больше положенного, потому что тут же тушуется и нервно сглатывает. Забавно: мимика отражает происходящее в его голове с космической точностью, и все мысли вдруг оказываются как на ладони. Антон задумывается даже: это всегда так было, а он не замечал — или Попов открывается ему только сейчас? — Ладно, моя очередь. Правда или действие, Арс? — Правда. — О чем ты говорил, когда сказал, что тебе и представлять не нужно? — Антон сомневается всего секунду: не попробуешь — не попробуешь, а Арсений наверняка сможет отказать, если вопрос совсем лишний. — Только не говори, что забыл, вот секунду назад... Антонов мозг тут же допевает, что секунду назад было жарко, а теперь между ними лежат снега Килиманджаро — и это грозит стать реальностью. Он даже ругает себя, что лезет в чужое сердце, не сняв обувь, и, может, его там вовсе не ждут, но Арсений качает головой, как если бы общался с чересчур любопытным ребенком, и рассказывает. — Зря ты сделал ставку на этот вопрос, ничего там нет особенного, — говорит он, но тут же морщится, точно от зубной боли, опровергая собственные слова. — Когда я хотел поступать на классический филфак СПБГУ, мне нравился один человек из подготовительной группы. Жуткий сноб и, по правде, та еще мразь, потому что, узнав о моих чувствах, человек растрепал об этом всей группе. И стихи показал, которые я писал ночами, при свете свечи и вот это все. Не самый приятный опыт. Я тогда понял, что зазнавшиеся олимпиадники еще глупее, чем мои среднестатистические одноклассники — но, конечно, они все планировали поступить, так что я понял, что рискую провести ближайшие четыре года в серпентарии. — Но это же бред, — с жаром отвечает Шастун; история возмущает его до глубины души. — Как можно травить или смеяться за то, что тебе кто-то нравится? Это же приятное чувство, вдохновение, в конце концов! Мне никто не писал стихов... Арсений смотрит прицельно мимо. — Не все влюбленности одинаково полезны. Антону наверняка только чудится, но в этот момент он так четко слышит нотки однополой драмы, что почти готовится спросить это следующим — но здесь у него все-таки включается тактичность. Они в России, оба — мужчины, им еще работать вместе, и спрашивать, не любит ли Попов поебывать мужиков в жопу — не просто лишнее, а прямо-таки дикое и дурное. Да и ни к чему это знать Антону — не кинется же он ему на шею с радостным воплем, мол, я такой не один; и все-таки информация откладывается на подкорке. — И чем кончилось? — спрашивает он наконец. — Герцена. Филфак с упором на преподавание русского языка и литературы — и минимум научной работы, но это наполовину потому что я разочаровался и слегка выгорел. Так-то мне предлагали. А потом начал писать обзоры детских книг для тогда еще печатных изданий, какая-то копеечка появилась... Сам не знаю, как в итоге попал в школу — хотя, говорят, способности есть. Но мне про все так говорили, включая танцы и... — Ты танцевал? Танцуешь? — спрашивает Антон нетерпеливо, точно ребенок. — Моя очередь. Правда или действие, Тох? — Правда. Шастун пожимает плечами. Сидят они хорошо, хотя чертова коробка сока все-таки заканчивается, и есть даже ленивая мысль сходить за следующей, но слишком уж тепло ногам. Ему совершенно не хочется выбираться, надевать обувь, что наверняка понадобится для Арсовых хитровыдуманных действий, так что он елозит, едва не скатываясь с подоконника, и ждет вопроса. — Сейчас ты живешь один... — начинает Арс, видимо, издалека. — Технически я живу с тобой, — тут же влезает Антон. Это правда: Попов ощущается уже полноценным сожителем; его вещи аккуратно мигрируют по всему дому, полотенце селится на отдельном крючке в ванной, а в обувнице выделяется отдельная полка для коллекции кед. Они не сговариваясь молчат о том, сколько это будет продолжаться, и просто возвращаются в квартиру, которая благодаря Арсению перестает быть такой болезненно пустой. — Ну не суть. До меня ты жил один, а до этого? Доводилось ли тебе жить с кем-то, кто не родители, да или нет и почему? — Ну... — Антон теряется даже. У него ноль идей, зачем Арсу понадобилось это спросить, но врать не хочется тоже; будто в классе создается совершенно особенная атмосфера, где ложь не то чтобы не приветствуется — попросту не нужна. А кому и зачем здесь лгать? — Не знаю, зачем тебе эта информация, но я жил с человеком в своих последних отношениях. Они были довольно длительными, почти два года, и съехались мы буквально сразу: думали, любовь на всю жизнь. Спойлер: если сразу думаешь, что это великие чувства, скорее всего, это наебка для уебка. — Ты не веришь в любовь с первого взгляда? Арсений серьезнеет, и как-то не хочется прикрываться тем, чья сейчас очередь отвечать и у кого сколько вопросов. — Я верю, что человек может быть симпатичен, что есть искра — но эта искра решает очень мало. Можно запасть на кого-то — и ничего с этим не делать, тогда ты хоть целый костер разожги, а решает волевое усилие. А можно постепенно прикипеть всем сердцем к тому, кого, например, пару лет считал полным придурком, и вдруг окажется, что он замечательный. Тут не угадаешь. Последнее описание настолько похоже на Арсения, что Шаст смущается, отворачивается к окну; из-под рамы неприятно поддувает, и он ежится, кутаясь в безразмерную толстовку, — спасибо, что в этот день им разрешают не одеваться так уж формально. Попов, кажется, ничего не замечает — во всяком случае, не кидается с обличительным «О, это ты про меня!», а просто кивает. — Я согласен, что любовь с первого взгляда — херня. Если только тебе не нравится влюбляться в собственные проекции, основанные на внешнем виде и мелких деталях характера человека. — Он хмурится, снова оставаясь как на ладони. — А человек, может, и не в курсе, что ты там себе нафантазировал. Полный бред. Антон по-собачьи встряхивает головой, прогоняя сонливость. — Правда или действие, Арс? — Что-то мы засиделись. — Арсений картинно потягивается, спускает ноги с батареи. — Давай действие. — Станцуешь? Единственное слово срывается с губ так быстро — неуместное, откровенно дурацкое, будто чужое. Антон не понимает, какого черта ему требуется вдруг посмотреть, как танцует Арсений; очень хочется спихнуть все на опьянение, на оглушающий успех, сносящий к чертям все личные границы, — но он не так уж и пьян, все-таки на работе, и только легкий туман клубится под сводами черепа. Арс, кажется, пьян тоже — не водкой, но ощущениями, настроением и непонятно чем еще, потому что соскальзывает с подоконника и говорит: — Только если ты станцуешь со мной. — Антон, видимо, выглядит совсем ошалевшим, потому что ему приходится пояснить: — Я занимался парными танцами, Тох. Бальными. Как ни крути, без партнерши не вывезу. — Могу предложить только партнера. — Шаст спускается тоже, топчется по кабинету прямо так, в носках, но это видится ему честным: так будет не сильно больно отдавливать Арсовы ноги. — Но вряд ли ты со мной что-то классное покажешь, я ни хрена не умею. — Я поведу. Арсений улыбается легко и непринужденно, и в этот момент маска вредного, душного, обиженного на весь мир человека слетает окончательно, являя миру доброго, с теплой чертинкой глазах, совсем молодого парня. Антон не уверен в том, как это вообще возможно: Арс действительно молодеет лет на пятнадцать, и не мешает ни жилетка, ни официальные прямые брюки. Он церемонно вытягивается по стойке — Антон не знает точно, по какой именно, но ему протягивают ладонь, и он укладывает свою сверху, точно барышня на балу. Вторая Арсова рука ложится ему на талию, и он лениво думает, что со своей позиции явно не сможет оценить чужой танцевальный талант, да и сам вряд ли сумеет грамотно подыграть, но Арсений уже отсчитывает до четырех — и волочет его по кабинету. Танцевать откровенно неудобно; во-первых, у них нет музыки, разве что та, что пробивается из соседнего класса, во-вторых — помещение заставлено партами, лишь кое-где сдвинутыми к бокам, да и там лежат ученические вещи, которые им, вообще-то, полагается охранять, так что они топчутся на крошечном пятаке. Арсеньевская рука подталкивает его то влево, то вправо, то вынуждает согнуться так, что, поднимаясь обратно, Антон стонет от неудержимой боли в спине. — Это могло бы быть красивым, если бы не я, — самокритично шутит Шастун, только бы Арс не поиздевался над ним первым. Годами отработанная тактика: скажи о себе гадость, чтоб не сказали другие. Антон избегает так травли за рост, за оттопыренные уши, за дурацкое чувство юмора и отсутствующий слух, а после — так же отмахивается от особо строгих завучей. Мол, дурак я, дурак, но исправлюсь, простите-извините — и в сочетании с обезоруживающей улыбкой это всегда работает как часы. — Не наговаривай. — Арсений мягко отклоняет его в сторону, и у Антона от таких маневров тошнота подступает к горлу. — Классно получается. Будто в подтверждение чужих слов, Шаст на очередном повороте смачно наступает ему на пальцы. Арс пищит, но не комментирует — и это удивительно, учитывая, какой колючей мразью он был. У Антона в голове повисает единственный вопрос: когда это закончится? Кажется, весь их совместный арсенал танцевальных премудростей заканчивается, но Арс так и качается под совершенно неподходящую по ритму «Бесприданницу», еще и подпевает про новенькую подводку, которой накрасит себе стрелочки. Антоново воображение совершенно некстати генерирует эту картинку, кажущуюся до неприличия соблазнительной, Арсений смотрит на него дольше положенного, бормоча текст песни себе под нос, и ситуация напоминает нечто из дурацких романтических комедий. А потом дверь скрипит, приоткрывается, и в класс просовывается светленькая Наденькина голова. — Мы вроде по домам собираемся, до девяти же договаривались? — спрашивает девчонка, заходя внутрь, и окидывает их легким непонимающим взглядом, но вопросов не задает. — Там охранница приходила сказать, что ей тоже уже пора. — До девяти, — подтверждает Арсений, отшатываясь едва ли не на полметра разом. Антон кидает взгляд на экран мобильника, с удивлением отмечая, что время их пытки действительно прошло; как чудесно, он-то думал, что придется неловко мяться, не зная, что сказать, или, чего хуже, сидеть с несколькими десятками разгоряченных подростков, хотя ни им, ни ему это не нужно. — У вас все нормально? — спрашивает Шаст, пока Арсений влезает в ботинки, и Надя кивает. — Да, не смотри на меня так, я знаю, что если что, вы бы прибежали, а пока что не нужно вам надоедать, и вообще, вам нужно пообщаться между собой... Девчонка смущается явно, но кивает, выныривает из кабинета, и через пару минут начинается паломничество ребят с рюкзаками наперевес. Антон лишь мельком проходится по ним взглядом, оценивая, нет ли сильно пьяных или побитых, — замечательный педагог! — но все выглядит действительно нормальным. Они с Арсением выходят из класса последними, и Шаст заранее знает, что тот затормозит на ближайшем перекрестке, свернет на более длинную дорогу, чтобы их не заметили едущими друг за другом, — хотя Антон до сих пор не понимает, кто, по его мнению, должен их заметить, — и они будут дома с разницей в полчаса. И это почему-то совсем уже не раздражает.

31.12.2021 один день до Нового года

Новый год они отмечают вместе. Они не то чтобы это решают — просто Арсений не съезжает ни двадцать восьмого, ни тридцатого, а утром тридцать первого приходит, смотрит с щенячьей преданностью и спрашивает, не смутит ли он Шаста на сам праздник и нет ли у него планов. Антон выслушивает длинную речь, состоящую преимущественно из обещаний, что если нужно, Арс съедет сейчас же, но отмечать ему не с кем, и если Антону тоже не с кем, они могут объединиться... Антон решает не лукавить и честно признается, что он одинок, как последняя котлета в сковородке, которую никто не хочет мыть, — и теперь он почему-то совсем не боится возможных Арсовых насмешек. Тем более, отмечать новый год с Поповым оказывается удобно. Если Антон за последние пару лет одинокой жизни совсем сдается, заказывая разве что пиццу и покупая одинокую бутылку пива в качестве праздничного напитка, то Арсений носится со списками продуктов, а к двум часам дня у них на плите уже варится по частям весь оливье, крабовый салат и еще что-то, что удается идентифицировать не сразу. За это Антон прощает даже просмотренную в миллионный раз «Иронию судьбы», которую Арс старательно высматривает на всех каналах подряд; к пяти вечера момент с Ипполитом в ванной они видят минимум трижды, а Арсений все не сдается, включая на этот раз по «Первому». Персонаж на экране в сотый раз рассказывает, что у них есть традиция: каждый Новый год они с друзьями ходят в баню. — Мы с родителями смотрели, — говорит он, старательно начищая дурацкую вареную картошку; Антон с этой истории съезжает сразу же, ему еще дороги собственные нервы, а Арс, пожалуйста, чистит себе и чистит, даже глаз у него не дергается. — Мама включала вот так же, по сто миллионов раз, на каждом канале. — Казалось бы, это должно было привести к тому, что ты возненавидишь этот фильм... — Шаст морщится. — Серьезно, даже меня уже подбешивает, а я ведь его люблю. — Держи. — Попов протягивает ему пульт. — Найди что-то, что тебе нравится, в конце концов, это твой дом. Предложение оказывается с подвохом; Антон листает один канал, второй, третий, но чертов фильм захватывает всю сетку телевещания, и в конце концов он останавливается на каком-то сомнительном юмористическом шоу, где немолодые дяденьки шутят про измены, секс и члены так чопорно и нелепо, что хочется плакать. Когда очередной стэндапер сравнивает яйца с новогодними игрушками, Шастун морщится — и возвращает обратно на «Иронию судьбы». — Меньшее из зол, — комментирует он, возвращая пульт Попову. Тот смотрит на него довольно, мол, теперь-то понял? — Зато могу экспертно заявить, что у тебя есть все шансы пробиться в телевизор. После такого-то! Антон не отвечает — берется помогать, хотя Арсовы слова неожиданно попадают в самое сердце. Здесь и тот факт, что он даже в шутку видит Антона на большом экране, и то, что он в принципе помнит. Антон за годы общения с людьми привыкает, что информация легко вытекает у них из головы, — и это не обвинение даже, просто новостной поток огромен, и нужно постараться, чтобы выцепить из него что-то определенное. Арсений помнит все; во всяком случае, больше, чем, как кажется Антону, должен помнить. После первого совместного похода в магазин он безошибочно выуживает нужный вкус шоколадки — не арахис и карамель, а соленый арахис и карамель, и это два разных настроения; после того, как Антон оставляет на кухне только одну лампу из четырех, потому что это идеальный баланс между полумраком и освещенной рабочей поверхностью, Арс зажигает светильник точно так же, ни разу не запутавшись в выключателях; после того, как Антон выковыривает из яичницы желтки, — Арсений разбивает и жарит яйца отдельно, не спрашивая, в чем причина такой нелюбви. После таких мелочей, пожалуй, вовсе неудивительно, что он помнит главную Антонову мечту, которую тот сбалтывает будто между делом, но Шаст удивляется все равно. До сих пор многочисленные друзья-знакомые даже не спрашивали, а если и да — то либо Антон отшучивался, либо они выкидывали это из головы; это раньше, а теперь, когда почти все свободное время занимает работа, у Антона в принципе есть только редкие созвоны с родителями в перерывах между проверкой тетрадей и неизменно смешливое: «Ну что, пробился уже, звезда?». Его просто не воспринимают всерьез. А Арс — пожалуйста, кромсает свой винегрет, по уши измазавшись в свекле, и говорит вдруг будто между делом: — Я там посмотрел, скоро как раз кастинг в «Открытый микрофон»... Не главное шоу на ТНТ, конечно, но хоть какой-то трамплин. По скромному Антонову мнению, хоть какой-то трамплин — это затертые воронежские бары, в которых одни и те же комики шутят по десять лет, публика улыбается максимум раз в пять минут, и все это никогда не уходит дальше. Те, где из шуток — только про левый берег и мэра Воронежа, так что нет смысла выносить это на большие сцены. Антон не считает себя ни смешнее, ни даже забавнее всех этих людей, но слова Арса все равно непостижимым образом попадают в самое сердце — на поражение, даже если это неприкрытая лесть. — Ты не слышал, как я шучу, — наконец говорит он, принимаясь за чистку моркови: вареная она ничуть не приятнее картошки, но у него уже не хватает наглости просто сидеть и смотреть, как Арс делает всю работу. — Может, никакие микрофоны и не будут за меня драться, и вообще, в этом всем не очень много смысла. Ты вот кем в детстве хотел стать? — Космонавтом, — серьезно отвечает Попов. — А чуть позже — президентом. Не знаю, что из этого реальнее. — Ну вот видишь. Не все мечты сбываются. — То, что я уже не полечу в космос, никак не оправдывает тот факт, что ты можешь хотя бы подать заявку, но ссышь. Чтобы попасть на ТНТ, не нужно ни идеальное здоровье, ни готовиться двести лет, даже в центрифугу тебя не засунут. — Но звезд можно увидеть и там, и там, — грустно смеется Антон. Эти разговоры вызывают у него смутную, неосознаваемую почти тоску. Так в детстве он смотрел с родителями «Школу ремонта» или какую-нибудь «Фазенду», смотрел, как ремонтируют чужие дома, и на каждом выпуске с детской комнатой говорил, что хочет так же; мама, конечно, обещала подумать — но понятно было, что никакое шоу к ним не приедет, чудес не бывает, а он так и будет жить с ковром на стене и с протертым паркетом. Не потому что родители злые — просто нет денег, нет времени, и вообще, все так живут, что ты выдумываешь. Сияющая мечта о попадании в телевизор — из той же партии. Прикольно подумать об этом перед сном, а раз в полгода родить-таки две с половиной удачных шутки, пересказать их друзьям — и забыть, потому что зачем они еще нужны? Чудес не бывает. Но Арсений, кажется, верит в чудо, потому что, дорезав салат, как ни в чем не бывало тянется к крошечному нетбуку, стучит по кукольной клавиатуре — и наконец разворачивает перед Антоном сияющий сайт. Кастинг в Петербурге состоится в конце января, заявки можно отправить по такому-то адресу, нужно фото, видео, короткий рассказ о себе и об опыте выступлений... — Опыт, — говорит Антон, спотыкаясь об эту строчку, и вся его сияющая мечта снова трещит по швам. — Мне что им, открытые уроки в записи скинуть? — Ну, высшую категорию тебе за них отвалили, — усмехается Арс, почесывая нос, и на коже остается красное свекольное пятно. — Но ты не дочитал, тут еще говорится, что можно записать видео с нуля, и если ты самородок — тебя возьмут. А ты тот еще алмаз, хрен раскусишь, так, может?.. Не может. Антону хочется сбежать, спрятаться, упаковаться в маленький бумажный кулечек и никогда больше не видеть свет. Что за издевка — он только-только смирился, что мечты от реальности дальше, чем Попов — от своего космоса, как появляется Арсений — и все снова переворачивается с ног на голову. — Хватит говорить так, будто это возможно. У него в голосе тяжести хватит на то, чтобы придавить такого, как Арс, заживо, но тот не смущается даже: молча добавляет страницу в закладки, обещая, что они поговорят об этом позже, а пока Антон освобождается от резки салатов — пусть лучше идет рвать мир юмора. Антон, услышав это, режет еще более остервенело, так что таз оливье оказывается готов на полчаса раньше, чем полагалось по арсеньевскому плану. — Я загадаю, чтобы у тебя получилось с телевизором, — говорит Арсений, когда они уже сидят перед телевизором, а очередная, -надцатая за сегодня «Ирония судьбы» подходит к логическому концу, уступая эфирное время курантам. — Теперь не сбудется, — с показательной грустью говорит Шаст. Это так по-дурацки, но желание он все-таки загадывает — задувает заботливо поданную и подожженную Арсом бумажку, и тот выглядит настолько воодушевленным, что, кажется, вот-вот предложит поехать в другой часовой пояс — и отметить там снова. Но нет, Арсений просто смотрит на Антона под куранты, не отрываясь ни на секунду, и ровно в полночь довольно взвизгивает и кричит: — С Новым годом! Антон думает, что ему, наверное, шесть лет, но все-таки отвечает: — С новым счастьем! Хотя у него и старого было не особо много.

01.01.2022 первый день нового года

Они идут гулять — сразу после торжественного поедания салатов, когда весь мир еще замирает в неверящем ожидании чего-то хорошего. Когда Арсений вываливается из дома, улицы еще пусты, и Антону даже кажется, что нет в мире никакого праздника, а вся страна не объединена во всеобщую вакханалию под названием Новый год. — Рано вышли, — говорит Шаст, спотыкаясь о сугроб; снег тут же набивается в ботинки, носки мокнут и прилипают к пяткам. — Еще никто салюты не запускает. Арс смотрит на него почти удивленно, и Антон возвращает такой же непонятливый взгляд. — Что? — спрашивает Антон, нагибаясь, чтобы подобрать и сжать в ладони липкий снежок. — У нас была такая традиция: выходить смотреть на чужие салюты. Это нужно было поймать момент, когда людей еще немного, но они хотя бы уже есть, то есть поужинали и вышли погулять. Мы искали семьи с детьми, потому что у таких всегда салюты круче — для своих же стараются, и тогда можно было встать в сторонке и посмотреть, но не пялиться, это уже неловко. До сих пор не знаю, почему мы так делали, вроде особой нехватки денег никогда не было. Арсений следует его примеру: подбирает горсть снега, комкает, и тот, видно, растекается по ладони, но Арс успевает выкинуть его куда-то за Антонову спину. Шаст дергается инстинктивно: снежок проходится ему вдоль плеча, и дело отнюдь не в росте, Арсений ведь такой же высокий; значит, он либо не старался, либо специально пытался не задеть лицо — это почему-то умиляет. — Мы вышли, чтобы поймать тишину, — поясняет Арс, набирая еще снега; пальцы у него уже краснеют и хуже слушаются, но он почему-то упрямо продолжает задевать Антона самым краем снежков. — Знаешь, как паровозик из Ромашкино, если сейчас пропустим рассвет — опоздаем на всю жизнь. Вон какая рябина красивая. Антон машинально вскидывает голову, но так и не может различить, какое конкретно из этих деревьев — рябина: все кажутся одинаково заваленными снегом. Арс подходит сзади, жмется со спины куда ближе, чем предполагают приличия, и шепчет, тыча носом наверх: — Вон то, с шариками на ветках. Заснеженная рябина. У Антона интимный шепот у самого, черт возьми, уха, по коже проходится чужое горячее дыхание, и он не находит ничего лучше, чем развернуться и влепить Арсению в грудь снежком. Не кинуть — вжать снег в чужую куртку, сгребая пальцами скрипучую ткань: так юные школьники ошалело бегают за объектом своей симпатии, умоляя обратить на них внимание. — Чтобы не подкрадывался, — говорит Шаст так же тихо, но ситуация не становится лучше; он отступает, пораженный — не громом, но собственной глупостью. — А насчет салюта, у меня новость есть. Непонятно, то ли Арсений хочет перевести тему, то ли у него действительно есть информация; поначалу Антон самовлюбленно думает, что он ляпнул это невзначай, чтобы спастись от невыносимого сексуального напряжения, но Арс внезапно ставит рюкзак на землю — тот почти тонет в сугробе, — и действительно выуживает коробку. Небольшую, обклеенную блестящими звездочками, умещающуюся если не в ладони, то в двух ладонях — точно. — Вот! — торжественно выдает Попов, показывая несколько наборов фейерверков, каждый из которых, если верить подписям на коробочных боках, тянет на сотню залпов. — Купил, когда ты сказал, что хочешь посмотреть. — Да чужой бы глянули... Антон с сомнением чешет нос. Арсово признание, что тот купил фейерверки ради него, вызывает внутри странную смесь смущения и чувства вины — он ведь знает, сколько стоит каждый набор, сколько раз ходил мимо ярких праздничных полок в магазинах. Но даже теперь, когда он зарабатывает достаточно, родительский голос в голове ворчит, мол, на такую ерунду тратить? — Не мое отношение к жизни, — фыркает Арсений слегка высокомерно, раскрывает коробку и выковыривает оттуда еще какие-то картонные детальки, которые Шаст опознать не может. — Это ты как будто ждешь, пока незнакомые люди подадут тебе твою радость на блюдечке, а здесь мы сами решаем, когда радоваться. Есть же разница? — Да, тысяч семь рублей, — скептически говорит Антон. Он, честно, уже готов предложить Арсу скинуться на этот несчастный салют; знает ведь, сколько стоят неказистые внешне коробочки. Но Арс не предлагает, Шаст — не спрашивает, только смотрит, как тот ставит коробку посреди пустынной аллеи, и тут же вокруг собираются люди. Теперь, когда салют вроде как их, Антону даже немного обидно, мол, кто-то не заплатил ни копейки, но посмотрит, но Арсений ковыряется с коробкой, проводит какой-то шнурок, поджигает — и быстро-быстро отбегает назад, едва не врезаясь в Антона. — Не смотри на людей так. Может, конкретно в этот год у них нет денег, или они, как и ты, не считают это обязательной тратой. В любом случае, счастьем нужно делиться, а мы ничего не потеряем, если кто-то еще посмотрит. — Давно ты стал таким блаженным? Антон шутит только наполовину; он чертовски хорошо помнит, каким был Арсений еще пару недель назад, и он не имеет ничего общего с тем, что стоит сейчас рядом, скрипит тканью куртки о шастуновскую куртку, улыбается лучезарно, натирая озябшие ладони. Хочется спросить, это он чего раньше такой злой был — неужели потому что соседа не было, но на самом деле Антон выбирает не рушить момент. — Люди меняются, — просто говорит Арс, и это на самом деле ничего не объясняет, потому что люди не меняются без причин. — На салют смотри, он красивее, чем я. — Арсений выдерживает небольшую паузу, хихикает и добавляет: — И дороже. — Ты — бесценный. Антон говорит это без всякой задней мысли, скорее из гуманистических соображений — мол, человеческая жизнь превыше всего, и никакой акционный фейерверк не может быть ценнее сформировавшейся личности; получается наполовину коряво, а еще — слишком лично, будто он отзывается конкретно об Арсе. Антон, понимая это, все-таки вскидывает голову в небо так сильно, что начинает болеть шея, и до искр в глазах всматривается в огоньки, мелькающие над куцыми верхушками деревьев. Он слишком эгоистично, но благодарен Арсению за ощущение детского счастья — когда не думается о деньгах, о скидках, в период которых нужно заказать салют, чтобы все-таки радоваться ему, а не ворчать на цены, и даже о том, как его нужно зажигать. Антон — взрослый, самостоятельный и все такое, он бы безусловно справился и один, но Арс поджигает каждую из коробочек на новой полянке, будто стремясь рассыпать счастье в равной степени по всему городу, сам выбирает место, сам поджигает шнуры и отталкивает Антона быстро-быстро, будто речь идет как минимум о бомбе замедленного действия. На последней, третьей коробочке у Антона уже замерзают уши, он не чувствует пальцев, а Арсений отточенным движением расчищает площадку, устанавливает фейерверк — время между поджогом и взрывом у него почему-то увеличенное, так что они успевают отойти, отогнать набежавших детей, а потом Арс неожиданно сильно толкает его в грудь. Он, наверное, даже не собирается никого ронять, но Антон проезжает пяткой по заснеженной наледи, больно плюхается на задницу, но сидит, как медвежонок, упершись ладонями в снег. Арс смотрит виновато, без слов сообщая, что он так не хотел, но все-таки садится рядом. Тонкие джинсы промокают в момент, но оба сидят, подталкивая ботинками снег, и по-детски счастливо пялятся в небо, где уже взрываются разноцветные круги. Людей на улицах слишком много, и в этом, помимо праздничной атмосферы, есть и минусы. Во-первых, люди эти — шумные, и на это, в целом, странно жаловаться, но Антон все равно бухтит, когда мимо проносится очевидно пьяная компания, фальшиво распевая Меладзе. Во-вторых, у людей есть глаза и уши; Антон ощущает на себе любопытные взгляды, когда они падают в небольшой сугроб, болтая ногами, чтобы сделать снежных ангелов. Арсения чертовски хочется взять за руку — потому что пальцы у него тонкие и красные настолько, что становится жалко, а еще — Шасту неиронично хочется быть ближе. Праздничная сентиментальность бьет ключом, но здравый смысл побеждает, так что он может себе позволить только чуть привалиться к чужому плечу, одновременно вытряхивая навалившийся за воротник снег. Салют, кажется, длится целую вечность — во всяком случае, Антону кажется именно так. У него уже начинают болеть глаза, а там, наверху, зажигаются и гаснут звезды, разлетаются искрами по темному-темному небу. Прохожие смотрят на них, как на идиотов, пока Арсений методично разводит руками из стороны в сторону, всякий раз чуть задевая Антонов бок через три слоя ткани. — Если честно, — отвечает Арсений совсем уж невпопад, когда Шаст уже забывает, о чем они говорили, — я и сам не понимаю, когда стал таким, как ты выразился? Блаженным? Может, у меня просто салюта нормального не было. — Антон не успевает удивиться, насколько схожи у них даже тупые приколы, как Арс, подумав, добавляет: — Или мужика. — А я хотел сказать, что соседа нормального не было, — признается Антон, глядя прицельно в небо. — Это одно и то же. Антон мог бы с этим поспорить.

04.01.2022 четвертый день нового года

Антон впервые целует Арсения где-то между пятым и шестым часом нового года. Он помнит это слишком хорошо: как они вваливаются в лифт, едва ощутимо пьяные от шампанского, которое какой-то прохожий предлагает им просто так, за красивые глаза, и Арсений ворчит, что это опасно, а Шаст пьет — потому что «Я еще верю в чудо, Арс, бывают хорошие люди»; как Арс сам приваливается к его плечу, едва не тычась носом в щеку, и остается совсем чуть-чуть повернуться, чтобы неловко коснуться чужих губ — своими. В этот момент он не целует занудного Арсения Сергеевича Попова из школы, не целует Арса, который, несмотря на чистоплотность, раскидывает по всему дому свои цветные носки — и носит ведь, пряча под выглаженными офисными брюками. Нет, Антон целует свою мечту о романтике, и Арсений, наверное, отвечает тоже в каком-то порыве любви ко всему миру, а не к Антону лично. Так или иначе, они вваливаются из лифта в квартиру, не размыкая губ, а потом держатся за руки и смеются, помогая друг другу стащить промокшую насквозь обувь. Антон благополучно врет себе, что это не имеет никакого значения, — и ровно поэтому он не спешит это обсуждать, а не потому что ему стыдно, неловко и, в конце концов, страшно Арсения терять. Второе января проходит у них почти в обнимку, с поеданием обветренных салатов и распитием выдохшегося шампанского под мультики про богатырей, и весь день Шастун косится на Арса, пытаясь выудить в выражении его лица хоть какие-то ответы — но безуспешно. Арсений то ли не понимает, то ли делает вид, что не понимает, что в нем уже просверливают дыру взглядом, и просто просит передать ему еще оливье. Антон вздыхает — и тащится за тарелкой. А потом Арсений заболевает, и все вопросы отходят на второй план, потому что Арсений Сергеевич — тот самый, душный и противный — возвращается, и с этим приходится жить. К четвертому января Антон не думает — он уверен, что влюблен, потому что нет ни единой причины терпеть этот ад, кроме великой любви. Арс по сто раз в день гоняет его за чаем, капризничает, когда нужно пить отвратительные сиропы от боли в горле, а однажды ему кажется, что у него в горле встряла таблетка «Нурофена», так что приходится звонить врачу и консультироваться насчет непроходящего кома где-то в Арсовой гортани. Таблетка все же рассасывается, но Антон, кажется, седеет на половину головы, а Арс как назло засыпает за пять минут — даже не поворчишь, когда он, растрепанный и обессиленный, валяется на диване, укутавшись во все найденные в доме одеяла. Конечно, с температурящим человеком не обсудишь ни ваши чувства, ни статус в отношениях — так говорит себе Шаст, оправдывая собственное безмолвие, пока они не сталкиваются на кухне поздно ночью, которая для Арсения из-за сбитого режима становится вполне себе утром, и Арс не говорит невзначай: — Жаль, что заболел. Не могу больше тебя поцеловать. Антон вспыхивает рождественской свечой, ощущая себя так, будто ему снова шестнадцать, и он топчется у подъезда симпатичной девочки, не зная, куда именно можно ее чмокнуть. Весь его жизненный опыт, заточенный под болтовню о чувствах с девушкой из правильной семьи, сдувается, как воздушный шарик: обсуждать нахлынувшую симпатию к занудному коллеге, который еще и живет с тобой вместе, его никто не учил. — А хочется? — спрашивает Антон так же тихо. За окном сыплются на землю снежинки, и у него внутри что-то сыплется тоже, когда Арс, будто перестав себя сдерживать, подходит, спотыкаясь о край пледа, в который он обернут, как шаверма, только с живым котенком, и обнимает его сбоку. Антон машинально поднимает руку, и Арсений встраивается ему подмышку — встает идеально, ну просто конструктор «Лего» для взрослых, только инструкции к нему нет. — А это была разовая акция? — вопросом на вопрос отвечает Арсений; от Шаста не укрывается, что он так и не говорит о своем желании напрямую, зато сообщает: — Я вообще думал, что у меня теперь постоянный абонемент. — Абонемент имеет свойство заканчиваться, — ворчит Антон. — А у тебя какой, на количество посещений или по времени? — Ну, как любой серьезный контракт, до следующего года. — Арс ведет носом по чужой шее, и Антон дергается, хихикает по-детски. — А потом пересматривать. Знаешь, как аренда квартиры, хотя если идти от аренды, то мы с тобой съехались раньше, чем начали встречаться, хотя и встречаться мы еще не начали, так что все совсем навыворот. Но я все равно за то, чтобы сверяться, хотим ли мы еще целовать друг друга. Антон думает: глупо отпираться. Он ведь не в первом классе, чтобы сейчас спорить, что ему совсем-совсем никто не нравится; симпатичный человек стоит, вжимаясь в него всем телом, хоть и шмыгает носом — чертовски хочется пошутить про сморкание в воротник, но им вроде как не до этого. Но Антону все равно хочется перевести тему, спрятаться в нору или хотя бы расставить ладошки над головой, чтобы быть в домике. Арсений его смущает. Стоит, черт, смотрит в самую душу — как будто не происходит ничего необычного, ну, будут они встречаться и будут. У Антона в голове миллион вопросов, начиная с того, что они будут делать в школе, заканчивая совместным проживанием, которое вроде как уже идет, но оно ведь должно было быть временным, и все это кружится внутри январской вьюгой, и ливни хлещут упруго, и звезды мчатся по кругу, и шумят города. — Мы начали встречаться? — тупо повторяет он вместо всего этого, хлопая ресницами так часто, что действительно можно взлететь. — Нет, мы еще не начали, — серьезно говорит Арсений, — потому что начать можно, когда об этом поговоришь, а мы этого не сделали. Так что я просто предлагаю, а если нет, то можем сделать вид, что этого разговора не было — и поцелуя тоже, если тебе так легче. Если тебя интересует, не буду ли я на тебя смотреть волком — то нет, не буду, разве что маленьким грустным волчонком, и то недолго. У меня, в отличие от тебя, все на лбу не написано. — Что это у меня там на лбу написано? — взвивается Антон, зацепившись за последний кусочек фразы. — Вот сейчас — что ты не знаешь, что делать, и пытаешься понять, как впихнуть отношения, которых ты, кстати, все-таки хочешь, извини, если это звучит самовлюбленно, в свою жизнь, при этом не ебнуться на работе и дожить хотя бы год без проблем. Еще, возможно, тебя пугает само слово «встречаться», потому что оно либо слишком наивное и детское, либо слишком серьезное, я пока не понимаю, но у тебя смешная складочка между бровей появляется. — Я не знаю, Арс. — Антон вздыхает устало. — Не забывай, что мы до этого чуть не убили друг друга примерно миллион раз, и то, что сейчас, поддавшись атмосфере... — Атмосфере? — Арсений смотрит на него почти зло. — Я даже не отмечал этот праздник уже херову тучу лет, пока ты не влез со своим огоньком. Я, если ты не заметил, даже класс не украшаю — детская травма, если угодно, не люблю Новый год сам по себе. И ты правильно заметил тогда, я стал блаженным — потому что впервые за долгое время порадовался тому же, чему радуется весь мир. Благодаря тебе. — А я здесь при чем? Антон такое не любит: людям свойственно спихивать свои психологические успехи на других. «Это ты меня спас», «Благодаря тебе я счастлив» — ложь, пиздеж и провокация, так быть не должно. На мгновение он боится, что Арс сейчас возьмет весь свой прогресс — и как обесценит, и вместо отношений придется вытолкать его к психологу, но Попов говорит только: — Ты стал катализатором. Я знаю, что счастье внутри каждого из нас, все такое, но мне нужен был толчок, чтобы это увидеть. Ты меня толкнул — и дело не только в огоньке, а просто по жизни. Я ведь наблюдал за тобой, мы разговаривали, и, давай будем честны, если бы не негативный бэкграунд, это было бы идеальное знакомство, мы ведь за дни совместной жизни обсудили буквально все. Я знаю, чего ты хочешь от отношений, когда тебя лучше не трогать, а когда — нужно трогать... Только как с тобой сексом заниматься — еще не знаю, но это наживное и далеко не самое важное. Если бы Антону было, чем подавиться, он бы подавился. Странно, но до сих пор мысль именно о сексе посещает его лишь мельком: ему бы все больше обниматься, целоваться, сплетать ноги за просмотром сериалов, не боясь быть отвергнутым. Возможно, дело в том, что Арсений болеет, а думать о том, чтобы трахать кого-то с температурой, забитым носом и больным горлом — насилие в чистом виде; но не признать, что Арс все-таки привлекателен, Антон не может. — Ну допустим, — мнется он, не желая признавать, что Арсова проницательность работает на все сто. — Я действительно боюсь, но это не значит, что я совсем не хочу. На самом деле мысль о том, чтобы отказаться сейчас от Арса, оставив эту идею далеко позади, вызывает такую тянущую тоску, что Антон пугается сам себя. Он в одиночестве не умрет, конечно, но представляет это с натяжкой. — Мы можем пока никак это не называть, нам все равно некому хвастаться. Просто общаться и узнавать друг друга, тем более что я все еще здесь живу, хотя мне уже неловко. Извини, я не планировал, что так задержусь, просто с поиском жилья в праздники... Антон раздумывает секунду — и говорит то единственное, что вертится на языке. — Можешь не переезжать, раз уж так. — Правда? Арсений становится похожим на радостного щенка, перед которым машут вкуснейшей костью. — Только... — Шаст мнется, чувствуя себя идиотом, разрушающим романтическую атмосферу, но быт — есть быт. — Если ты здесь живешь, мы платим пополам. — Это честно, — кивает Арс. — И если что-то идет не так, квартира остается за мной. Я не буду выгонять тебя день в день, мы взрослые люди, но я тоже не за один день ее нашел. На мгновение ему кажется, что Арсений сейчас его пошлет; пока Арс распинается, что впервые за долгое время смог порадоваться Новому году, Антон обсуждает, кто должен будет съехать в случае их гипотетического расставания, — а они еще даже встречаться не начали. И не начнут, потому что Антон неромантичный и эмоциональный диапазон у него как у бревна. Но Арс только улыбается и кивает. — Абсолютно справедливо. Я и не рассматривал другой вариант, и нужно еще сказать твоему арендодателю об изменениях условий аренды. Не хочу жить на птичьих правах. Я даже не обижусь, если ты скажешь, что решил найти соседа-квартиранта, потому что не вывозишь финансово. — А что я еще должен был бы сказать? — Антон печально смеется. — Что я нашел человека, которого хочу ебать в жопу? — О, вот и еще один важный вопрос выяснили. Антону кажется, что у него из ушей вот-вот пойдет пар; и дело не в том, что ему стыдно говорить о сексе, хотя обсуждение секса с новым человеком неизменно вызывает внутри приятно покалывающее ощущение неловкости — но Арсений говорит об этом будто между делом, а в Антоновой голове уже проносится совершенно неуместное сейчас слайд-шоу. А ведь последнее, чего ему бы хотелось — принимать решение об отношениях не головой, а членом. Но дело, конечно, не только в этом. Арсений — это Антон успевает узнать за последние пару недель — забавный иногда, смешливый, а иногда, напротив, серьезный донельзя; когда-то вредный, когда-то — принципиальный, часто рассуждающий обо всяких абстрактных вещах, но он может и спросить посреди разговора, какой у тебя размер ноги, просто потому что срочно захотелось узнать. И еще кучу всего может — хоть жарить омлет и рассуждать о язычестве одновременно, так что Антон не сомневается ни секунды. — Хорошо, — говорит он вместо всего, что хочется сказать, потому что остальное можно озвучить позже, а нужное в эту секунду так и рвется не из горла даже, а из самого сердца. — Давай встречаться. Звучит так, будто мне пятнадцать, да? — Но я не пойду курить за гаражами, мама наругает, — поддерживает Арс, хихикая; кажется, ему тоже волнительно, и это успокаивает: он все-таки живой человек. — И я все еще хочу тебя поцеловать, но... Антон не дослушивает — догадывается, что там будет про больное горло, простуду и бактерии, но принимает взрослое и осмысленное решение, основываясь на том, что, даже если он заболеет, успеет еще выздороветь до конца каникул. Он изворачивается, стукаясь с Арсом носами, и бережно чмокает в самый уголок губ, жмется сильнее, демонстрируя, что не против; Арсений наконец сдается, разрешает себя целовать, но так и бухтит в Шастовы губы что-то про возможность заразиться. Антон до невозможности опьянен светлой влюбленностью, расползающейся по капиллярам быстрее всяких болезней. Если бы они были в романтической комедии, где-то здесь за окном рванул бы последний новогодний салют, а из-за горизонта поползли бы титры под песню каких-нибудь, например, Би-2. Но ничего такого не происходит; только во дворе внезапно лает какая-то собака, ругается старая бабка — но Антону плевать. Арсений на вкус — смесь «Доктора Мома» и малинового «Колдрекса», и ни то, ни другое Антон на дух не переносит, но это не мешает ему любить Арса.

16.01.2022 шестнадцатый день нового года

— Мне сегодня Добровольский высказал, как неудачно, что мы вдвоем свалились с простудой в начале года, — говорит Антон, сидя на парте в кабинете литературы и болтая ногами. — Типа, как Новый год встретишь, так его и проведешь, все такое. Еще и замены подбирать неудобно, он же нас друг на друга менял, а тут пришлось самому отдуваться, искать новых жертв. — Зато ребята вздохнули спокойно. Двух самых сложных предметов не было аж неделю, считай каникулы продолжились, — фыркает Арсений. — Хотя им сейчас все сложное, что не в тиктоках кривляться. — А со мной недавно сняли видео. — Антон сообщает об этом почти с гордостью, но слегка боится, что сейчас-то прежний Попов вернется и скажет, что нельзя опускаться до уровня этих малолетних придурков, и вообще, педагог должен быть авторитетом. — Восьмой класс предложил, там про невыполненную домашку. Смешно реально, хотя я сказал, что их это не освобождает от, собственно, заданий. Но Арсений отрывается от журнала, улыбается нежно и просит вдруг: — Покажешь. — Как смонтируют — обязательно, — обещает Шастун. — А мои сегодня спрашивали, будем ли мы отмечать День Святого Валентина. Хотят, чтобы мы устроили вечеринку, ну, как огонек, и можно еще вместе с одиннадцатыми классами — там якобы симпатичные мальчики и девочки есть, которым не стыдно подарить валентинку. — А ты что сказал? — Что подумаю, — признается Арсений, и у Антона действительно глаза на лоб лезут. — До этого еще целый месяц, и если все хорошо напишут пробники сочинений... — Представляю, как они офигели, — неиронично говорит Антон. — Посмотри на это с другой стороны — они поверили в меня настолько, что спросили это. У тебя вот спрашивали? Шаст хмурится, обдумывая эту мысль; действительно, к нему никто с вопросом не подходил. Эта информация даже слегка бьет по самолюбию, но уязвленная гордость быстро встает на место: какая разница, к кому именно обратились, если они с Арсом — команда, и если праздник и будет, то совместно организованный для двух классов сразу. Или даже не для двух — возможно, удастся подбить Арса и Добровольского на общую дискотеку, но Антон решает действовать постепенно. — Ты молодец, — говорит он вместо всего этого, — я замечаю, что тебя стали больше любить в школе. Оттаял, как снежная королева. Или снежный принц? Антон сползает с парты, подходит к учительскому столу сзади, обнимает крепко, зарываясь носом в Арсов затылок. Арсений машинально оглядывается на дверь, но та, конечно, закрыта на тяжелую задвижку, да и в школе почти уже никого нет: они остаются вдвоем. Арс — чтобы спокойно выставить оценки, Антон — чтобы мешать этому спокойствию; в этом плане ничего не меняется даже. — Меня разморозили, — говорит Арс серьезно, изворачивается, чтобы легонько чмокнуть того в уголок губ. — И я знаю, что ты хочешь предложить, но нет, расширять эту дискотеку я пока не готов. Я вообще еще не согласился. — Как ты всегда читаешь мои мысли? Вопрос действительно насущный: Арсений каким-то образом всегда узнает Антоновы идеи прежде, чем их осознает сам Антон. Это работает всегда — и с походами в магазин, и с сексом, который толком и не случается, но все-таки да, потому что «Тох, отсосать — это тоже считается, иди читай «Википедию». Арс везде проявляет чудеса телепатии, и это чаще удобно, но еще — раздражает, потому что Антон повышает планку сам для себя. Он-то не умеет влезать в чужую голову, приходится по старинке обсуждать все словами через рот — поначалу сложная, но действенная технология. Антон сгребает своего парня в охапку, но про праздник не говорит больше; они еще на той стадии отношений, когда каждый чих кажется вдохновляющим, и вовсе необязательно развешивать по дому шарики, чтобы бабочки в животе станцевали сальсу. Антона до сих пор размазывает, когда Арс просто выходит из душа и падает в их общую кровать: о совместном сне они договариваются на шестой день, но Арсений отстаивает свое право на отдельное одеяло. — Я просто наблюдательный, — просто сообщает Арсений, — но это не значит, что ты становишься хуже, если не можешь читать мои мысли. Просто предупреждаю, чтобы ты не загнался. Антон усмехается нервно. — Вот сейчас действительно загонюсь. — Не надо. Загоны для овечек, а ты — не овечка, — говорит Арс с таким серьезным видом, что становится смешно. — Но если хочешь сделать что-то полезное, можешь помолчать минутку, чтобы я не накосячил с твоими же детьми, а потом мы поедем домой. — Это наши общие дети, — тут же парирует Антон, но все-таки отступает. Арсений и так делает для них слишком много: соглашается ездить на одной машине, не боясь быть замеченным, и даже признается Добровольскому, что они живут вместе, чтобы объяснить и простуду, и изменившийся режим дня, и все остальные вопросы, которые только могут возникнуть. Конечно, они не прыгают до потолка, сообщая, что накануне впервые подрочили друг другу, но Паше хватает простого «Мы решили снимать квартиру вместе», чтобы его брови уползли куда-то на лоб, а челюсть упала на пол. Добровольский выдавливает из себя только неуклюжее поздравление с финалом столетней войны, радуется, что им не понадобилось целого века, и Арс тут же замечает, что Столетняя война, между прочим, длилась сто шестнадцать лет. Потому что что-то не меняется никогда. Антону, честно, совсем не сложно посидеть тихо — ему ведь больше шести лет; но он все равно пялится на Арса, замечая, какой же он все-таки красивый — и удивляется, как не видел этого раньше. А может, красивым Арсения делают в том числе блестящие глаза и то, как он топает ногой в официальном ботинке, напевая себе под нос какую-то мелодию. Антон не комментирует это, но замечает, что и двоек в журнале его класса становится меньше — то ли они резко берутся за литературу, то ли Арс становится чуть добрее. Так или иначе, это однозначно идет на пользу им обоим. Антон падает на парту, смотрит на сияющую в потолке лампу, дожидаясь, пока его новый парень-тире-сожитель допишет унылейший учебный план; тогда можно будет поспорить, откуда в ЕГЭ по литературе вдруг берется зарубежка, нужен ли школьникам Умберто Эко и в чем смысл ведения одновременно бумажных и электронных журналов — об этом Антон может рассуждать бесконечно. А еще можно будет, придя домой, уволочь Арсения в душ и до красноты натереть колючей мочалкой, накормить мандаринами, на которые у того аллергия — но это ведь дух Нового года, поиграть в недавно купленную настолку — и сделать еще миллион не менее интересных вещей, о каждой из которых Антон еще в начале декабря не думал вовсе. Но теперь у него, кажется, наконец появляется повод поверить в простое новогоднее чудо.