Друг

      Дазай был странный. Возможно, в обществе он считался нормальным, но Достоевский считал, что ещё одного, как Осаму, мир не выдержит. Он красиво пел. Фёдор нередко просил его что-нибудь исполнить. Голос японца завораживал своей глубиной и лёгким басом. Не то, чтобы Дазай умел играть на гитаре или ещё на чём-то, но аккорды подбирал мастерски. Один раз Гоголь даже спросил у него, точно ли Дазай не брал никогда в руки гитару. Тот лишь мотал головой и отвечал, что видел, как играл его знакомый. Осаму было невозможно не восхищаться совсем. Но это не отменяло его чудачества. Потому что шатен ходил летом в босоножках с носками, всухомятку съедал целый батон, потому что «ну Дос-ку-у-ун, я сейчас умру от голода!», а потом ныл всю дорогу, что хочет пить, и мучился от икоты. В его комнате в углу стоял синтезатор. Однажды Достоевский спросил, откуда оно. И совсем не удивился, услышав: «Знаешь, мне в какой-то момент ужасно надоел мой рингтон, найти хороший я не смог, поэтому решил сам записать. Было весело».       Фёдор умел говорить на многих языках. Русский, японский, английский, немецкий, финский, украинский, итальянский, французский, множество наречий, даже немного древнеславянский. Осаму же свободно владел лишь японским, русским, английским и голландским. Однажды он упомянул, что ещё на немецком и французском может немного, но из французского Достоевский слышал лишь «извините» и «спасибо», а немецкий так и вовсе не слышал. Но он верил Дазаю. Потому что был уверен — этот человек может знать и скрывать что угодно.       Если бы у Достоевского спросили, какой синоним от подберёт к имени своего друга, он бы сразу же сказал: «Абсурд». Потому что само его существование является абсурдом. Он катался на велосипеде, предлагая детям со двора прокатиться, хотя для них не было места, воровал по ночам кукурузу у соседки Фёдора. Однажды он там и уснул, потом бедная старуха тащила его за ухо к самым дверям дома, в котором семейство Достоевских проводило каждое лето. Больше брюнет друга никуда не пускал, а ночью привязывал к кровати. Но это было не самое лучшее решение. Японец рассказывал тысячи смешных историй, меняя голос, а Фёдор пытался не задохнуться от смеха. Они были лучшими друзьями, и для Достоевского это были не просто слова. Он вкладывал в них всю любовь и доверие, которых с каждым годом в его жизни становилось всё меньше. Дазай всегда был рядом. Давал советы, отвлекал от ненужных мыслей, подбадривал, когда опускались руки, выводил гулять, когда ничего не хотелось.       С годами Дазай серьёзней не становился. Просто обрастал знаниями. Он всегда был на одном уровне с Достоевским, но пока один выглядел самым открытым человеком на свете, другой всё сильнее закрывался. К 18 годам Осаму начал любить футбол. Он постоянно рассказывал днём своему другу о чемпионатах и клубах, а ночью шёл работать в меховой магазин, которым владел отец Фёдора. Там же и спал, а утром за ним приходили и тащили в универ. Они редко заходили в квартиру Осаму. Но каждый раз, когда Достоевский туда попадал, чуть не резался острым ножом. Потому что Фёдор ими не очень хорошо орудует, а поесть что-то ведь надо готовить. Казалось, что Дазай кого-то планирует убить, натачивая так остро, но он просто ненавидел, когда нож не может что-то нормально разрезать. «В чём тогда его смысл?» Действительно. Достоевский просто надеется, что лезвий никогда не касалось венозная кровь, потому что поведение и состояние Осаму раз за разом вызывали подозрения.       Фёдор не пил. Ему не нравилось. Но зажигалкой открывать бутылки с пивом умел просто прекрасно. Потому что Осаму считал, без этих знаний Достоевский пропадёт, особенно в его стране. Пока японец отпивал алкоголь, Фёдор молчал, и Дазай старался его разговорить, потому что ненавидел, когда друг уходил в себя.       Достоевский помнит те времена, помнит, как улыбался Дазай в юношестве. Он, кажется, видел его вчера в одном из многочисленных переулков Йокогамы. Но они уже давно не общаются. В контактах нет номера с тремя фуринами, притягивающих счастье и удачу. Фёдор не знает, где Осаму живёт и работает. Но всё также надеется, что он спустится на качели с бутылкой воды и своей странной, тёплой улыбкой.