Порхание бабочки

      Хуа Чэн отдал Се Ляню все: себя, свою любовь и сердце. Он отдал ему восемь сотен лет. И готов подождать еще вечность, чтобы Се Лянь теперь привык к его любви, нежности и заботе, к тому, что тот нужен и заслуживает всего самого лучшего. Может, Его Высочество не заставит так долго ждать своего Сань Лана.       У Хуа Чэна дворец. Роскошный и огромный. В нём спальня, словно один единый сад. Ковры, будто весь алый шёлк со всего мира собрали в одном месте. Балконы и окна, словно врата, ведущие к Небесам. У Хуа Чэна бесчисленные поданные и могущество со всеми богатствами. И Хуа Чэну все равно.       У Хуа Чэна Се Лянь. Спустя столько веков и прожитых напрасно и бессмысленно лет. Спустя столько боли и отчаянья, ощущения собственной никчемности, не смотря на обретение могущества, спустя столько пустоты и любви. Любви к нему одному. К Императору Небес. К его Императору Небес. Хуа Чэн считает преисподнюю никчёмностью, а себя все равно что верным служащим. Он — самый преданный верующий Его Королевского Высочества Наследного принца, а ныне — законного Императора самих Небес.       Хуа Чэн счастлив. Определенно. Он так долго ждал его, и Се лянь до сих пор не может себя простить. Хуа Чэн же не выказывает своей боли на это, он старается понимать. Каждый страх своего возлюбленного. Он оберегает его как зеницу ока. Хуа Чэн ждал так долго, чтобы теперь позволить себе оступиться. Никогда.       Все его богатства, титулы, поданные — все меркнет, если только мысль о потере возлюбленного закрадывается в его голову. Они ничего не значат, если не сможет спасти, уберечь, если вообще допустит опасность. Голова временами раскалывается, иногда кажется, что Сан Лан сходит с ума, думая: довольно ли он оберегает Своё Высочество. Он может не спать ночами, просто сидеть и баюкать Се Ляня, может махнуть рукой на свои дела, не заботясь о репутации.       Ему намного важнее другое.       На Се Ляня едва смеют поднимать взгляд, когда он обходит потрясающие залы, все ещё привыкая. Это место — теперь его дом, его дом тоже. Это их дом. Он идёт медленно, рассматривая своё отражение в десяток огромных зеркал. По краям от двери стоят низшие демоны. Хуа Чэн не приставил слуг к Се Ляню. Он сам его охрана. Демоны, словно всегда чувствуют дух своего градоначальника. Он может закружить вокруг принца одной из своих бабочек, которую Се Лянь садит на ладонь и нежно улыбается.       Се Лянь в белоснежном, но плечи все равно покрывает накидка из алого шёлка. Он привыкает носить её. Он хочет тоже сделать приятное своему демону, хотя Сань Лан не настаивал. Принцу принадлежат лучшие покои дворца, но он не появляется в них. Хуа Чэн сразу знал, что это пустая задумка, но все равно желал, чтобы у Се Ляня было все и даже больше, чем есть у самого Хуа Чэна. Когда закат смеряет небо своим светом, две огромные двери раскрываются, и двое стражников замирают в поклоне, а Се Лянь — в смущении. — Гэгэ решил ожидать меня в зале для приёмов, зачем же так официально? — усмехается Сань Лан мягко и немного восторженно, прижимая Се ляня со спины к себе. — Прости, Сань Лан, просто…мне как-то не по себе в тво-… то есть наших покоях без тебя, — честно признаётся Се Лянь и густо краснеет. Хуа Чэн улыбается ему, словно ребенку, хотя его сердце кольнуло болью. Се Лянь до сих пор не привык к «наше». Он прижимает крепче и целует принца в висок, внимательно заглядывая в глаза, а потом говорит шепотом, но серьёзно. — Да, гэгэ, это наше. Все здесь — наше, общее. Мои покои — твои покои, как и моё сердце — твоё. Каждый здесь в твоём распоряжении и подчинении. Делай все, что желаешь и когда желаешь, — Хуа Чэн сжимает его ладонь, передавая кости, целует тыльную сторону и продолжает, — и всегда, Гэгэ, всегда, когда я тебе нужен от неровно лежащего в тарелке яства до смертельной опасности — зови.       Дыхание учащается.       — Сань Лан…не нужно так меня смущать, — ты и так делаешь это всякую ночь в нашей постели, — не говорит Се Лянь, — того, что ты совершил ради меня…уже и так слишком…однажды ты потратил на меня годовой бюджет Призрачного Города за сутки, — напоминает принц, — ты отдал за меня своё дыхание и сердце, — молчит Се Лянь, — Сань Лан, я этого…        — Ваше Высочество, будь у меня ещё одно сердце, ещё одно ненужное мне дыхание, я бы не колеблясь, все отдал тебе, лишь бы твоё сердце билось, а дыхание согревало каждую ночь. Деньги и золото — всё пустое. Ничто не сравнится со светом моего прекрасного принца.       Се Лянь чувствовал, как сквозь всё его тело алой нитью проходит тепло. Он больше ничего не мог сказать, лишь потянулся к таким желанным губам, и демон имел желание подчиниться. Се Лянь единственный имел такую беспрекословную власть над ним. Оставив алый шелк без внимания валяться на полу, Хуа Чэн осторожно поднял принца на руки, унося в их укромное ложе.       Поцелуи Сань Лана были настолько лёгкими и аккуратными, как порхание бабочки. Это был далеко не первый их раз, но после того, что пережил Се Лянь возможно отходить и несколько лет. Одно только то, что принц позволял себя касаться и не вздрагивал и не дрожал, успокаивало самого Хуа Чэна и от бесконечного доверия становилось легче.       Сань Лан, — Се Лянь зовет его, все также, на всякий случай, И Хуа Чэн знает, почему, это снова причиняет боль: Се Лянь очень долго звал его, когда сам ничего не мог предпринять, лёжа под Безликим Баем, словно не осознавая в тот момент, что этим заставляет пытать себя ещё сильнее.       — Я здесь, гэгэ, я с тобой, хочешь пересесть повыше или мне остановиться, отдать приказ Жое отпустить твои руки? — Хуа Чэн явно тревожится, он излишне тревожится каждый раз, когда Се Лянь зовет его, потому что знает: что за этим может быть и готов всегда к самому больному и сильному.        — Все в порядке… — шепчет принц, — я просто хотел услышать твой прекрасный голос, — <i>а не этот противный и мерзкий, что до сих пор стоит в ушах, — молчит Се Лянь, — я люблю тебя, не хочу расставаться ни на минуту, не отходи от меня, Сань Лан. Я знаю, что у Сань Лана много дел, и он не нанимался в няньки, но кроме тебя, ведь… — Се Лянь не замечает, что слёзы смочили его лицо.       Зато замечает Хуа Чэн. Он поднимает принца за подбородок. Так, чтобы тот смотрел на него, смотрел в глаза и больше не боялся смотреть в глаза, чтобы больше не стыдился ничего просить и открывать свои чувства, не боялся быть слабым.       — Я буду для Вас кем угодно, Ваше Высочество, лишь бы всегда видеть улыбку на твоём лице, и…раз гэгэ не желает отпускать меня ни на секунду, то ему следует подготовиться к завтрашнему собранию, — влиятельным голос пытается сказать Сань Лан, но не сдерживается, когда Се Лянь с этого же начинает улыбаться.        — Мой Сань Лан такой…важный, — нежно говорит Се Лянь, целуя его в щёку, — всех заставляет себя бояться, но только не меня. Меня он…заставляет верить в себя, свою значимость… его любовь — высшее, важнее самих Небес. Я с тобой все смогу.       — Если гэгэ боится рядом со мною, то этому Сань Лану неважны Небеса и Преисподняя — лишь его могила, — он чувствует, что голос дрожит, потому прижимает Се Ляня крепче и шепотом продолжает, — небеса теперь правят адом, да я бы за такие небеса их штук семь измерил бы. И каждый по вечности, лишь бы вернуться к тебе.       Ох, уж эта привычка Сань Лана смущать была неизменной.        — Ты вернулся, — шепчет Се Лянь, обнимая возлюбленного и гладя успокаивающе по волосам, — мне неважно… где быть с тобой. Главное — с тобой.       Се Лянь смотрит нежно и любовно, его глаза, такие красивые, потихоньку слипаются, и Се Лянь немного сожалеет, что он не демон. Объятия понемногу теряют свою хватку и остаётся поцелуй в лоб, невесомый и дарящий покой.       Я вернулся, — и ликованию в сердце Хуа Чэна нет предела, он счастлив от того, что Се Лянь понял это и принял. На это им тоже понадобилось время, — всегда буду рядом с гэгэ, — заканчивает Сань Лан, как обычно баюкая Се Ляня ко сну, — каждым порханием бабочки.