Заклятые соседки

Того, как очутилась на разделочном столе, усаженная сверху, она не заметила. Руки оказались разверзнуты в стороны и сжаты крепкими хватами пальцев, и всё тело связала медвяным пленом беспомощность, и паника, вросшая в кожу острым осколком. А дыхание обольстительной хулиганки ощущалось около подбородка: совсем близкое, жгучее и неровное — на пределе, обнажая неприкрытое, молчаливое нетерпение. И Янита почти ощущала ожог на коже, будто пламенем лизавший её лицо. Она вновь вырывалась… Но Морисса лишь усмехнулась — нервно, по-звериному, как голодный измотанный хищник. В голове мелькнула догадка, и она, не удержавшись, озвучила её вслух: — Тебя же это заводит, правда? — рыкнула в самое ухо, и эта фраза будто пощёчиной хлестанула, отдаваясь ударом крови в висках. — Что именно? — кончиком языка Янита едва облизнула пересохшую губу, сдерживая волны эмоций, хлынувшие в неё, как молоко, закипающее на медленном огне. Ей не хотелось думать, что Чернова попала в яблочко; язык неуютно прилип к стиснутым в напряжённом скрипе зубам. Ответ Мориссы прозвучал обжигающе тихо — как перец на языке, как раскалённый металл, обёрнутый в бархат: — Тебя заводит страх, да? Страх и грубость. Ты так хочешь? Так? Ну скажи? Прикосновение по ноге, едва уловимое, почти случайное (и всё же безошибочно точное), вразрез с грубостью слов, — шёлком скользнувшие пальцы к внутренней части бедра заставили Яну вздрогнуть — скорее от тянущей, томительной похоти, нежели от неожиданной дерзости, с которой уже успела смириться. — Не думай, что мне это интересно! — слишком поспешно возразила она, деланно-кротко опуская ресницы, будто ища опору где-то внутри себя. Но Чернова вмиг её перебила: — А я думаю, Яна! — Так поменьше думай! — огрызнулась Петлицкая. На лице её мелькнула та самая усмешка, знакомая Мориссе: упрямая и немного презрительная. Чуть приподнявшись на локтях, зажатая между стеной, электроплитой и её нависающим корпусом, она вскинулась, плечи назад; безупречно держа оголённую шею — словно дразнила; и бесстрастно велела: — Выпусти немедленно, я домой! Непривычно хриплый, как будто ей не хватало воздуха, голос Черновой вернул на землю, заставил на миг зажмуриться. Петлицкая вся содрогнулась, щёки заполыхали, — нет, не от жара, — а точно пронзённые тонкими иглами льда. Кровь мгновенно отхлынула от лица. — Ты будешь лежать тут и стонать подо мной... — медленно, с нажимом, выдохнула Морисса. — Хочу услышать твой крик, твои довольные всхлипы... — Пальцы Черновой двинулись глубже, выше, поверх колготок — туда, где между бедром и сокровенными складками, слегка выступающими из трусиков, тело отзывалось особенно честно. Ощущала это под пальцами — чувствительными, слегка грубоватыми, наглыми. — Ты не в себе? — Тон голоса Петлицкой сорвался: — Самовлюблённая самка! Озабоченная! Взбесившись, Янита попыталась соскочить со стола, ударив её коленом в грудь, да Чернова прижала её ещё крепче к столешнице, перехватив за голени, подтянутые к бёдрам. Пока Янита звонко метала ругательства, как монеты из разбитой копилки, стараясь перекрыть собственную реакцию, — Морисса наслаждалась открывшимся видом, даже через плотный капрон. Её забавляло всё это: сопротивление, злость, эта демонстративная выдержка. И где-то глубже шевелилось тёмное, почти жестокое желание — довести до срыва, чтобы Яна рыдала, и умоляла, и визжала, лишь бы сломать это демонстративное «нет» окончательно, эту Янину аккуратную, воспитанную снисходительность. — Это и есть твой сценарий? — процедила Петлицкая насмешливо-изумлённо, с явной оторопью, но Морисса видела брызги румянца, тонким слоем лёгшие на лицо, выдавая настоящие чувства. Чернова не возражала, скалясь сквозь приторную улыбку. Она вплотную нависла над Яной, но больше её не касалась. Как охотник, осторожно изучающий дичь. И она продолжала быть терпеливой: всё ещё. — Можешь предложить какой-то другой? — Чёрт знает какая уже попытка, но этот разговор нужен был им обеим. — Нет, блин!.. Да!.. — Петлицкая запнулась, а потом выдохнула, будто срывая пломбу. — Ты мне нравишься... — в запале призналась она, устав держать это в себе, и, кажется, уже не жалела. Чуть-чуть сомневалась, но... Ей захотелось сказать это. Расставить все точки над «i», почувствовать это слово на вкус: нра-ви-шь-ся. Каково это, а? С ума сойти, а ведь это приятно — признаться скорее себе, чем ей. — Но... — добавила тут же, задумчиво отводя взгляд. — А «но» обязательно? — шустро перебила её Морисса, неожиданно начав улыбаться — ласково, смущённо, испуганно. Точно ручная собачка, которую вдруг поманили пряником. Смотрела в чёрные Янкины очи так, будто в самую её душу, и ошеломлённо смеялась — своими тёплыми, как солнечные лучи на рассвете, как в полночь вино — очами. — Знаешь, я слишком долго тебя ждала, моя девочка... Чтобы взять и выпустить. — Так не выпускай... — сказала и сама осеклась. Что она делает? Нельзя столько пить! Петлицкая искала оправдания собственной откровенности: это всего лишь усталость и алкоголь... и этот электризующий низковатый голос. Нет, это её глаза — делают с Яной что-то необъяснимое, играют с ней злую шутку. Никогда — никогда прежде Яне не нравился этот сильный, неправильный голос, эти испытующе-липкие, будто смотрящие сквозь внешнюю оболочку — пронзительные глаза. Только вот... это раньше, а сейчас она — не моргая, как пойманная на краю блаженства и унижения, растворялась в этих слегка тревожных, точно лазурные волны, глазах, в которых видела и уязвимую нежность, и ярый огонь, и неторопливую дерзость. Во взгляде Черновой была игра и охота, но было что-то ещё — то, что всегда пугало. Янита пыталась выдержать этот взгляд, ведь прежде ей легко это удавалось. Теперь же — не очень. А в нём отражались волнение, и растерянность, и робкое, пугающее узнавание. Самой себя — той, каковой она никогда ещё не была. Не позволяла стать. Самой собой — настоящей, отдающейся без остатка. Словно поймав на лету Янины мысли (она что, всегда бьёт ровно туда?), Чернова спросила — слегка иронично, заранее зная ответ: — Ты всегда такая — полшага вперёд, два назад? Всё внутри, всё боишься? Даже себя? — Может быть, — наконец глянула ей прямо в глаза Петлицкая. И тут же добавила, смешав во взгляде вызов и своенравие: — Но я не твоя цель. Не трофей. И перестань меня трогать руками! Ненавижу! — Ва-ау, ненавидишь! — передразнила её Чернова, сканируя каждый микродвижок на физическом уровне, заметив Янины колебания. Всё казалось фальшивым. Устав от этих игр, она почти зарычала всплеском отчаяния: — Ты же сама усаживалась ко мне на колени! Сама меня провоцировала, уже не помнишь? — Не устраивай драмы! — Яна закатила глаза, ненавидя её в этот момент ещё больше — ненавидя ту ясность, что Морисса пыталась перед ней оголить. Она ощущала, как затекла поясница в неудобной позе, как ноет всё её тело, как упруго выпирают соски под воздушной щекочущей тканью, притягивая голодный взгляд. Как чешется ключица под чужим, неровным дыханием. Хотелось немедленно провалиться сквозь землю — от этого взгляда, от этой внутренней боли, от себя самой. — Не обесценивай! — парировала Морисса жёстко, и словно в отместку её пальцы крепче вонзились в кожу запястий, желая оставить след, сломить само сопротивление Яны. Она почувствовала, как заносчивая недотрога дёрнулась, точно обожжённая, но вырваться не смогла. Шатенка ликовала — пусть и физически, но она удерживает над Яной контроль. Этого было недостаточно, но она всё ещё не теряла надежды переломить её упрямое, защитное противление. Вся кухня дышала полумраком: контровой свет разливал золотую поталь и неоновые брызги по стенам, путался в волосах, играл на скулах. Воздух казался густым и немного сладким, пахнущим близостью, ви́ски и лютым морозом, что сочился сквозь приоткрытую форточку. А за окном бушевала вьюга — глухо, протяжно, на разные лады, полные тоски и дикого восторга. Ветер — будто разгневанный дирижёр, швырял хлопья снега в стекло, и те, падая, ухали вниз, не находя никакого отклика. Внутри у Мориссы было тепло, слишком тепло, чтобы улавливать кричащие мольбы извне. Ей казалось, что Яна слышит её, слышит и понимает. А метель всё не унималась, становилась громче, свирепее, и Мориссе вдруг чудилось: это её чувства — так же безумно мечутся, не находя покоя… В груди застряла тонкая заноза тревоги, вплелась в самое сердце — напряжённым, нелепым ожиданием. Она провела пальцами по руке Яниты, надеясь, что та почувствует... то, что переполняет её изнутри. Она, Янита, была как апрель — капризная, обманчивая, манящая. Смеялась звонко, насмешливо и поверхностно — почти без тепла. И только в зрачках её Чернова видела больше: желание, ещё не ставшее явью, и страх, постепенно сдающий позиции любопытству. — Ты ведь чувствуешь то же самое… Не ври себе, моё сокровище… Я же вижу, Янушка… — голос её надломился, а связки будто скрутило узлом. Петлицкая ничего не ответила. Почти незримая нить, натянутая до хруста, истомно-сладко оплела позвоночник, и невольно она ощутила, как всё вокруг стало более выраженным, каким-то пугающим и откровенным. Взгляды между ними держались, как пальцы, сцепленные над пропастью — безмолвные, но красноречивее любых слов. А ночь нависла над ними чёрным защитным пологом, бархатистым шатром, усыпанным немыми холодными звёздами. — Морис… я ошиблась... нет. — Не ври! — впервые сорвалась Чернова, разворачивая её лицо и крепко фиксируя пальцами подбородок. Она вновь ощущала, как её собираются продинамить. Зрачки её сузились до острых колючек, готовых вот-вот воткнуться в жертву, попавшую в смертельный капкан. — Я вижу тебя насквозь! — Ой ли?! Знаешь, разбирайся сама со своими хотелками! Чур без меня, — хлёстко, почти зло осадила Чернову Яна, пытаясь звучать жёстче. Внутри гулким эхом растерянность мешалась с отчаянием. В этот момент она желала лишь одного — чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы Чернова уже её отпустила, либо… сделала то, чего так вожделеет, и отстала. Навеки! — Яна и сама не верила, что допускает подобное. Тело её пронзила волна отвращения, а затем перекрыла другая — волна сладкой дрожи, и предчувствие чего-то... опасного. — Не-ет, ты хочешь этого не меньше меня, — выдохнула Чернова ей в ушко, обжигая словами, как поцелуем, блуждая руками по её бокам, бёдрам и животу поверх шуршащей, тонкой материи, а тело теснее приблизилось к телу. И неожиданно... отпустила Яниту. Будто проверяя. Останется? Янита медленно придвинулась к краю столешницы. Не сводя взора с Черновой, нащупала кончиками пальцев шершавый кафель, уверенно опустила ступни на пол. Когда, наконец, наступило освобождение, она замешкалась, не готовая к долгожданной свободе. «Соберись, идиотка...» — шипел её внутренний голос, вот только ноги будто залили бетоном, и Яна стояла на месте, как вкопанная, погружаясь с головой в этот омут — в её дурманящий взгляд, в тягучее пульсирующее дыхание, точно в зыбучий песок. Неспешно, с какой-то незримой тоской Янита тонула в этой тёмной пучине, ощущая всем существом невероятную негу — вязкую, жгучую, словно мёд на губах, который не терпелось слизать языком. Она сделала шаг вперёд из окутавшей топи и вдруг поняла: кажется, заигралась. Стоп. Стоп! Стоп!!! Но было уже поздно — что-то удерживало её здесь, не давая ни отступить, ни вдохнуть полной грудью. Что-то тянуло её остаться. Чернова же будто почувствовала, как Яна идёт ко дну, и рухнула перед ней на колени, боясь, что она передумает. Оплела точёные бёдра руками — и больше не выпускала, вжавшись лицом в Янину юбку. Так, будто в этом прикосновении было спасение. — Моя!.. — Фантазёрка! — задыхаясь в презрительном спазме, бросила Яна. — Я устала от твоих влажных фантазий! — силясь её оттолкнуть, Петлицкая с ужасом наблюдала, как ненасытные руки задирают подол её платья, пытаясь добраться до голой плоти в ажурном белье. Рваные колготки очень мешались, в них застревали прыткие пальцы совратительницы. — К чёрту эти колготки! — ногтями вгрызаясь в тугую резинку, отрывисто-нервно прошипела Чернова, едва сдерживая себя от нестерпимого исступления. Её колючая, густая макушка вминалась в кожу на Янином животе, срывая последние преграды. Её пылкое, невоздержанное дыхание заставляло трепетать каждую клеточку. Трусики плотно прилипли к промежности, а неловкость смешалась с диким, внезапным испугом. — Ты пьяна, Чернова, у тебя крышу сносит! — поняв, что шутки кончились и никто больше не собирается её уговаривать, со слезами в глазах выкрикнула Янита, удерживая её голову, её виски, желая только одного — чтобы она исчезла. Или... чтобы это никогда не кончалось. На подоконнике — затылком к зашторенному стеклу, обнаружила себя неожиданно. Второй этаж, ночь, Новый год... Такого с ней ещё не было. Позади — балконная дверь, перед глазами — её глаза, её руки, и ток между ними. Ей в горло Морис толкала бутылку — кажется, с виски, Петлицкой было уже всё равно. Наползающий ужас, нечто, пугающее закономерной неотвратимостью, сделало своё дело. Она глотнула прям из горла, превозмогая себя — без сока, без колы, слишком поспешно, чтобы было время подумать, сдать назад... Пищевод нещадно драло, слёзы хлынули ручьём, а череп будто распилили на мелкие части. Опьянение заполняло её всю постепенно, вымывая напряжение мышц, а голова стала лёгкой, словно и вовсе пустой, если бы не тревога, где-то в височной доле остаточным импульсом отбивавшая дробь. С удивлением и странным восторгом Петлицкая наблюдала, как Морис испивает остатки крепкого алкоголя до дна — половину бутылки, не меньше; и вначале даже пьяно хихикнула. Но вскоре ей сделалось совершенно не по себе... Одной левой Чернова стянула в узел её запястья на животе — рывком, от которого перехватило дыхание, вплотную прижимая к себе её тело, в то время как правой забиралась в её лопнувшие по шву капроновые колготки, оттягивая в сторону трусики. Петлицкая сходу и не разобралась, что сейчас сделала с ней Морисса… Инстинктивно приподняла бёдра, надеясь перекинуть ногу, но стало только хуже. Пальцы Черновой раздвинули тонкую ткань нижнего белья и нащупали мокрые губки, и от этой резвости у Яны из глаз посыпались искры, будто в этот миг её осквернили. А следом — вторая ладонь отпустила её запястья, но слишком быстро, чтобы она успела и охнуть — мгновенно сжала ей рот, раскрывшийся в возмущённом стенании, в рвущемся истошном вопле. Макушка ударилась о стекло, смягчённое занавеской. И вот тогда шатенка прижала её лицо к своему плечу, надавив ладонью на затылок, чтобы не дрыгалась. Восхищённый возглас Черновой, и её победная фраза, выражающая явное наслаждение тем, что она испытала, ощущая под своими пальцами всё самое сокровенное, заветное, недоступное, — окончательно добили, унизили Яну: — Браво, малышка… Какая же ты… мокренькая. Восхитительная. Только моя! — Морис невольно сглотнула, лицо её светилось блаженством, рот слишком удовлетворённо, плотоядно скалился, а Яна чувствовала свои полыхающие от стыда, гнева и возмущения щёки, вжатые в ключицу Черновой, и беспомощно что-то мычала, не имея ни малейшей возможности сомкнуть насильно раскрытые бёдра, откровенно раскинутые по бокам от вытянутого, гибкого тела. Нарочито нежно, с трепетом целуя её плечо — в противовес вторгшимся пальцам, Морисса вкрадчиво, по слогам, шепнула: — Я бы… слизала тебя всю… До основания… Она согнула два пальца и пропустила их вдоль чувствительных складочек, нагнетая массирующим техничным трением новую волну влаги, и наслаждалась атласной, липковатой кожей. Большой палец нащупал тугую вишнёвую косточку, но не заострился на ней сейчас… Под её знающими, уверенными движениями в ладонь вытекали Янины соки, и она любовалась своею девочкой и успокаивающе гладила её по волосам, чувствуя влажное от слёз дыхание на своей груди и испытывая несравнимое ни с чем удовольствие. Морисса наслаждалась Яниной слабостью, хрупкостью и тем… что её покорила. Это была и физическая, и психологическая победа, именно так, как она мечтала — обуздать, поставить на место, заставить страдать. Как страдала она всё это время… Глухие, безвольные всхлипы Петлицкой, за загривок вжатой в её плечо, и бессильные, неотработанные удары ладошками по тугим и выносливым, поджарым бицепсам добавляли особого кайфа Мориссе. Она кайфовала от прибывающей влаги и тягуче скользила вдоль — не проникая, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать в затылок гордой принцессы — поверженной и нагнутой. Похотливая улыбка резанула тёмные губы, и Морисса легонько, но издевательски — проучая и доминируя, наслаждаясь собственной безраздельной властью, шлёпнула ладонью по промежности блондинки. Именно так, как шлёпают шкодную, распутную девку по её рабочему инструменту. И вослед за несдержанно громким Яниным стоном (каким-то развратным, болезненно-ошалелым), и пикантным, неприлично хлюпающим звуком — по длинным пальцам потянулась блестящая, вязкая амброзия… На глазах у Яны Морисса слизала её с каждого пальца, вбирая тонкий интимный аромат, а остатки размазала по Яниным пересохшим и будто онемевшим губам. То, что испытала Петлицкая, было ужасно. Только не с ней… Шея и щёки полыхнули блудливым огнём, бесстыже торчащая, оголённая грудь покрылась мурашками, а лицо оросилось блестящею испариной. По спине ползли липкие, как медовая патока, ручейки пота, тело напряжено и расслаблено разом, внутренности томительно распекло готовой взорваться лавиной похоти и бесчестья. Нелепой пощёчиной пришло осознание: всё, что она оберегала — совесть, мораль, принципы — нагло попрали, растоптали, опозорили, обесчестили! Несправедливо. Неправильно. Не по-настоящему. Первая мысль — предательство. Её предали, её обманули. Ей не обещали, что будет так жестоко, так жёстко. Ей вообще такого не обещали. Доверие к миру лопнуло, как воздушный шарик, мир сместился в орбиту чудовищной несправедливости. Судорожно всхлипнув, она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться сию же секунду: от ненависти, от беспомощной горечи и волнами накатывающего возбуждения — такого невыносимого, и совершенно не вовремя. Но она не хотела быть жертвой, показав чёртову слабость, ведь Петлицкая не любила проигрывать. Судорожно сглотнув, она на секунду обмякла, набирая в лёгкие, а следом дёрнулась, взвизгнув как девчонка вместе с дрожью стекла за спиной, в попытке отбросить Чернову, и тряхнула шевелюрой, спутано оплетавшей глаза — только её усилия не привели ни к чему. К себе появилась острая жалость, голова повисла на плече насильницы, и она почувствовала, как та поддевает её под ягодицы, без сопротивления поднимает с холодного, ветреного подоконника, окольцовывает её бёдра и голени вокруг своей талии и переносит куда-то... как тряпичную куклу. Как оказалось — недалеко, на один из стульев, куда уселась сама, а сверху, лицом к себе, усадила Яну на колени. Бёдра и ягодицы Петлицкой вспотели, и ей было неловко, как прилипли они к чужому дениму, к таким горячим ногам Мориссы, что казалось, между них вот-вот иссечётся пламя, проникая в неё и саму. Она не готова была к тому, что это случится вот так — без предисловий. И дело даже не в том, что не ожидала от Черновой такого — ещё как ожидала! Дело было в том, что Чернова её переиграла. Заставила почувствовать себя униженной. Мокрой, млеющей, доступной сукой, которая не смогла отстоять собственное достоинство. В пику ей Чернова ликовала… Она была на вершине блаженства. Она гладила её раздвинутую нежность, и с неспешным, обострённым чувствованием вошла в Яниту на пару фаланг. Петлицкая дёрнулась под сдерживающей с нажимом второй рукой, и Морисса почувствовала, как звонко подпрыгнули её ягодицы. Как неуютно завертела она головой в крепком захвате, в надежде освободиться… Сознание Черновой никогда ещё не было таким вязким, обезумевшим от яда желания. Она тащилась от этой девочки, она больше не могла ждать, а хотела двигаться в ней — стать её новой плотью, её вожделением. Она видела её химический голод, её отчаяние, которое вытекало слезами и тихим стенанием, — и жаждала войти в неё глубже и резче, навсегда оставить в ней свой отпечаток. С судорожным хрипом она сдержала этот агрессивный порыв, вспомнив о том, что они не одни в квартире, а ей не хотелось, чтобы Яна звала на помощь. Целью было заставить её не звать. Уже от одного ощущения своих пальцев внутри неё, от этой тесной, пульсирующей влаги — Чернова едва держалась, чтобы не кончить автоматически, без какой-либо стимуляции. Контроль уплывал сквозь дымящийся мозг по нарастающей: каскадом нервных импульсов к разгорячённому, бьющему электричеством, телу. И это было совершенно чудовищное, и совершенно приятное чувство. Чувство обладания. — Ты не имеешь права! — возопила Петлицкая ей в плечо, тонко, по-птичьи, задыхаясь в жалобных всхлипах. — Это нечестно! Будто не замечая её плаксивого хныканья, свободной рукой Чернова лишь крепче вжала милый, вздрагивающий ротик в свою ключицу, широко обнимая сзади за шею. Она следила за каждым её движением, заботилась, чтобы Яна не дёрнулась резко, не поранилась о собственное же сопротивление. Она не хотела этого. Она безмерно, бесконечно наслаждалась тем, что эта хрупкая вселенная сейчас целиком умещается в её ладонях. Оскалившись, Морисса мстительно огрызнулась в её затылок, с явственным наслаждением перекатывая каждую букву на языке — мучительным ядом: — Сладкая моя девочка. Моя недотрога. Пиздёнка хлюпающая! От этих слов, сказанных с насмешливым придыханием, хотелось фыркнуть гневливо, брезгливо, и немедленно оттолкнуть её. Но тело Яны, безо всякого на то разрешения, реагировало по-своему: будто от самой макушки вниз хлынуло стремительным потоком вязкое и горячее, как удар кожаного хлыста, как расплавленный металл по тонкой вене — возбуждение. Противное, будоражащее... Яна содрогнулась, почувствовав, как жёсткие, монолитные пальцы проникли непозволительно глубоко и несколько раз толкнулись внутри неё, приспосабливаясь к сжавшимся бёдрам… Она понимала, что их больше двух, что плоть её разрывается, отказываясь принимать, стенки схлопнулись, стянулись вокруг чужих пальцев плотным, скользким, живым кольцом. Несмотря на смазку, внутри было сильно туго и всё горело от трения, и она готова была закричать — от шока, от ноющего жжения, от испытываемой беспомощности. Алкоголь и стресс тормозили реакции её организма, и она лишь тихонько, обморочно сопела в её жилетку, окончательно растоптанная, обесчещенная, стискивая зубы до хруста, в то время как наружу рвался воинственный протестующий вопль. Собрав остатки гордости, Петлицкая задрала подбородок, недоумённо-обескуражено заглядывая в янтарь и лазурь неотрывно буравящих глаз. Она попыталась вывернуться, но вместо освобождения чужие пальцы погрузились ещё глубже, стиснутые со всех сторон узостью непринимающих недр, исторгающих их с потоками собственной влаги. В заволочённом дымкой, каком-то странно немигающем взгляде Черновой плескалось чистое вожделение, а в глазах Петлицкой стояли слёзы. И Чернова видела их и всё понимала, и жалела её, и хотела прижать крепко-крепко, успокоить, просить прощения, валяться в ногах… Но её пальцы продолжили своё медленное, неумолимое истязание. Минуя сопротивление, фаланги вошли до упора, разверзнув тёплую плоть с глухим Яниным вскриком. Когда губы Черновой впечатались в её рот, а язык юркой змеёй преодолел преграду зубов, он завертелся так напористо и искусно — в тембр хищным пальцам внутри, — что Янита невольно обмякла. Стыдливо сомкнулись томно трепещущие ресницы с потёкшей тушью, из груди вырвался глухой, сдавленный стон… Ладони уверенней поползли по спине Мориссы, стихийно сжимая атлас жилета, будто выжигая в нём дыры горящими, охваченными пламенем подушечками пальцев. Ей отчаянно требовалось перевести дыхание, чтобы осознать и смириться… Чтобы принять… Но смирение не приходило. Закричать, позвать на помощь — она не могла, потому что было стыдно. Стыдно, больно, унизительно и… безумно приятно. Внутри всё горело от заполнения, и она едва сдерживала дикий порыв — заорать, чтобы Чернова не останавливалась. С ума сойти, как же ей хорошо и больно. Неловко и… возбуждающе. Она чувствовала себя дорогой куртизанкой, умоляющей, чтобы её отодрали как уличную девку на виду у всех. Она кусала губы, чтобы не взвизгнуть от томного удовольствия, не показаться развратной, когда Морисса снова и снова входила в неё… Бёдра её хоть и были раскинуты, всё ещё хранили дикое напряжение; сидя на коленях Черновой, она делала всё, чтобы не расслабить таз, не запрыгать в её руках, не затанцевать, как послушная баядерка. Боль была. И горькая, щемящая обида — тоже. Мысли кружились в голове серпантином, создавая сплошной сумбур и сумятицу. Она ненавидела и её, и себя в эти мгновения. И весь чёртовый, искажённый, несправедливый, уродливый мир! Сознание Яны сузилось до размеров кухни и до точки жгучего соединения их расплавленных тел. Разум и контроль, аккуратно упакованные за двадцать семь лет, были выброшены из её запрокинутой головы напрочь. От непереносимости многоликих, сменяющих друг друга полярных ощущений Петлицкая охнула и до крови закусила губу. С каждым следующим, более уверенным толчком внутри она отъезжала всё пуще и основательней, будто плавно погружаясь в глубокий, тёплый экстаз, абсолютно не в состоянии противиться дерзкой, торжествующей доминанте. — Перестань… Не надо… Ничего не получится, — тихонько шептали очаровательные дрожащие губы, припухшие от поцелуев Черновой. — Т-шшш, девочка моя, т-шшш… — шатенка целовала её обнажённые плечи, зарывалась лицом в растрёпанных волосах, языком ласкала тончайшую кожу за мочкой уха, щекоча и делая её влажной, но не отпускала. И это безумное, сладкое насилие нравилось Яне. Противно, до дрожи в коленях нравилось. — Я тебя не-на-ви-жу! — простонала она дрогнувшими губами и вцепилась ногтями в затылок Черновой, медленно, почти нежно царапая её шею вдруг ослабевшими, затрепетавшими пальчиками. Забравшись за ворот рубахи и ощутив под ладонями крепкую, влажную спину, Янита наслаждалась силою мышц, скрытой за чувствительной кожей. — Слышишь?! — Слы-ышу-у… голубка моя… — Голос Мориссы нежный, шепчущий, гипнотический. Яните нравилось, как он звучал в этот момент. Такой хрипловатый, цепляющий, властный… Тихий, спокойный, наполненный размеренной энергетикой. Страстью. Петлицкая вся задрожала, затрепетала, представив, если сейчас откроется дверь. Эта щекотливая, жуткая ситуация раздавит в пух и прах весь её чистый, целомудренный образ приличной девочки, какой она, кажется, больше никогда не будет — перед другими, перед самой собой. Ведь крышу сносило от длинных, проворных пальцев, они вытворяли с ней то, о чём она не могла и подумать прежде... Эта развязная дрянь точно знала, на какие точки давить, и каждое её движение, каждый нажим разливались непривычным доселе, лиловым теплом. Между ног било мурашками, будто там водили пушистыми иглами хвои. Каждое точное действие хулиганистых пальцев имело успех. — Держи меня крепче… только держи… Не отпускай, умоляю… — почти беззвучно промямлили бесстыжие маленькие уста куда-то в загривок Черновой. И пусть! Пусть всё горит синим пламенем! Морисса прикрыла глаза, позволив словам Яны ударить в неё, как волна, и отозваться тягучим, психоделическим эхом по телу. Под пальцами — горячая, живая плоть, в сознании взрыв, в мыслях путаница и муть, а внутри у неё всё скручивается в раскалённый огненный узел, катится шаровой молнией по артериям, широким хватом растекаясь вдоль поясницы, сжимаясь до будоражащих колик в рёбрах. Она понимала, что заставляет её себя ненавидеть. И бояться. До потери пульса — хотеть… Она чувствовала это. Была уверена, как никогда. Как десятки раз — с другими. Слёзы лились из глаз Петлицкой так мило, почти навзрыд, и Чернова не останавливала поток этих слёз. Она наслаждалась её бессилием, мучительным тяготением сдаться и жалкими потугами сопротивления. Осознания. Сама же Чернова смысла в отрицании больше не видела. Осаждённая крепость драматически пала. А Яна прощалась со своей прежней, безмятежной и правильной жизнью, и ей было горько и стыдно — перед собой, перед обществом, перед своими родителями. И не дай бог кто узнает — начнут тыкать пальцем, шептаться у неё за спиной. Такое останется с ней клеймом на всю жизнь — татуировкой, которую не сведёшь… Она судорожно вздрогнула, представив, если об этом пронюхают в офисе. Ей придётся с позором уволиться. Возможно, на неё даже подадут коллективный донос в «органы», или натравят какое-нибудь яростное общество «защитников традиционных ценностей» — и её, как диковинную зверушку, за все эти извращения кинут в клетку и начнут крутить по телику, как недостойный пример представительницы порочных западных взглядов. Вот, дескать, к чему приводят смешанные европейские туалеты и уроки секспросвещения в школах! И она пополнит достойные ряды иноагентов. Интересно, а как поведёт себя Костя? Защитит ли её, или будет открещиваться и пинать вместе со всеми? Ноги помаленьку сползали с бёдер Черновой, стрелки на колготках звучно трещали, полностью приводя их в негодность, голова запрокинулась, развратно подставляя взору выпуклые, упруго колышущиеся груди в такт размеренным и точным трахающим движениям, и, дабы она не свалилась окончательно (ей было уже в сущности всё равно), Чернова смачно подхватила её под липкие ягодицы и вплотную притянула к себе, стирая последние миллиметры воздуха между ними. Когда пальцы Мориссы вновь заскользили внутри, погружённые в смазку, словно вилка в сметану, Яна вздрогнула и сипло завыла от потока хлынувшего изнутри блаженства, нелепо отвергаемого, так и не принятого, — но инстинктивно задвигала бёдрами в ритм своим ощущениям, несколько раз приподнявшись и вновь нанизавшись на мерно, уже быстрее, всаживающиеся в неё пальцы. Каких же усилий ей стоило взять себя в руки! Непослушными ладонями Янита надавила на плечи Черновой, тщетно стараясь отвлечь от того, что вытворяла с ней эта нахалка. Сделала долгий и шумный выдох, охлаждая перегревшийся мозг, и напрягла бёдра, усилием воли пытаясь ничего не чувствовать. Не получалось… Она чувствовала. Чувствовала себя грязной, опущенной девкой, которую удалось прогнуть лесбиянке. От неприятия она вздрогнула и тихонько засопела, глотая возникшую горечь и страх. В глазах противно переливались слёзы. — Только не плачь, пожалуйста… — нежно, очень нежно шептали сухие губы, целуя блондинистую макушку. — Тебе же не страшно? Правда? Всё, хорошая моя, всё… — Мягкие пальцы ласкали скулы и лоб, вытирали намокшие щёки. — Я тебя понимаю… Понимаю… — Морисса хрупко, с прерывистым дыханием, поцеловала висок Яниты, будто бы извиняясь за то непоправимое, что с ней сейчас делала. Её пальцы выскользнули из тугого, обжигающе влажного лона, и обеими руками она развернула Янин подбородок к себе, заглянула в самую глубину её глаз. — Ты же не будешь плакать? — Заметив новые слёзы, она едва коснулась их дыханием, мягко подув на её веки. Совсем трепетно — мечтая их осушить. Мечтая смотреть в это гордое, искажённое страданием и страстью лицо бесконечно долго, болезненно наслаждаясь тем, что причиняла. — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустила? Они обе знали ответ. Ловкие танцующие пальцы вновь пробежались вдоль тонких масляных складок — туда-сюда, вверх-вниз, по самым краям от центра, который, Чернова уже чувствовала, весь напряжён (как бы Янита себя не сдерживала). Не стоило и усилий его разогреть до пика, но она по-прежнему обходила его, растягивала время, доводя девчонку до судорожных подёргиваний. До тихих вскриков. И неизвестно, чего больше в них было — отчаяния и боли, унижения… Или? Или невыносимого, спрятанного за стыдливо опущенными, порхающими ресницами — наслаждения? — Тебе нравится. Не обманывай себя… — Морисса заставила зависший, потерянный Янин взгляд оторваться от своих ключиц. Три верхних пуговицы рубахи были расстёгнуты из-за давящего жара в скачущей под ударами сердца диафрагме. Она пылко улыбнулась, хлестанув девушку своим жгучим, проникновенно-гипнотическим взглядом. И от этого взгляда Яна закатила глаза, сама не понимая, чего больше сейчас в её ощущениях — стыда или страсти. Проворные гибкие пальцы остановились у самого входа, сгибаясь и немного толкаясь вовнутрь, массируя преддверие и замечая, как приливают скопившиеся соки, как натягиваются, обволакивая её фаланги, плотные Янины глуби. Шатенка крепче вдавила её затылок в своё каменное плечо, и Яну затрясло в бессильных судорожных рыданиях… И в ней росло единственное желание сопротивляться, и она гасила-подавляла его в себе, и её демоны нашёптывали ей на ушко: «Забей на всё и отдайся», но разум тянул её из мучительного безволия, больно хлестал, сыпал горьким ливнем из глаз по щекам, и она плакала, и тихо стонала, и выла, и сладостно взвизгивала… Ей было так хорошо и одуряюще сладко… Ей было так больно, обидно, противно. Тело её откликалось возбуждённым томлением, будоражащим предвкушением устремлялось к натянутому истомой сладкому узлу нервов, сознание немного путалось, ошарашенное, безвольное, но она всё ещё продолжала огрызаться… — Нет-нет-нет, — бормотала скорее себе, чем ей, в то время как внутри её естества распускались огненные цветы… и моментально взрывались, стоило Черновой чуть сильнее, в непрерывном движении надавить на гладкие стеночки… Все Янины ощущения, все мысли сжались до одной единственной точки, где всё плавилось и закипало. Где било микроимпульсами запредельного напряжения. Где полностью сосредоточилось всё её существо. Чернова схватила её за волосы и слегка оттянула назад, не удерживая и больше не опасаясь, что она закричит; заостряя внимание на её хрупкой — слишком хрупкой и беззащитной шее. Замирая над ней. Большие белые груди, вываленные из-под спущенной горловины платья, тягуче колыхались в такт быстрому, поверхностному дыханию, которое становилось всё сбивчивей. Несколько секунд нависшего, изнуряющего ожидания... Полыхающий взгляд Черновой, от которого Янита тут же сбежала, зажмурившись. Сдавленное дыхание остановилось совсем, когда губы Мориссы впились в её собственные, а их языки знойно переплелись. И Петлицкая, к чёртовой бабушке, забыла обо всём на свете. Из ощущений — только её пальцы внутри, приближающие к фазе невозврата; только её язык во рту, напористый и в то же время лёгкий, порхающий; и выскакивающее наружу сердце, бешено стучащее, слитое с чужой грудной клеткой воедино. Пальцы Мориссы ощутили переполненность у неё внутри — ту самую предвестницу пика, и... Чернова просто позволила ему, наконец, случиться. Позволила, как разрешают падать, когда больше нет сил держаться... Она тронула набухший, распустившийся бутоном клитор той самой барышни — горделивой и заносчивой, всегда недоступной, и легонько потёрла его между пальцами, окунаясь в горячий густой сироп её складок. Шептала на ушко какие-то нежные, пошловатые глупости, чувствуя, как расслабились бёдра её недотроги, как завихляли они, раскрываясь объятиям страсти, как навстречу вздыбились-ощетинились коралловые сосочки. Сдавалась она не резко, а очень... идеально красиво, и Морисса видела, как она постепенно перестаёт себя контролировать, а её величие рвётся и рушится, как храм, в котором треснули стены. И как её внезапно, стремительно накрывает... Будто внутри у Яны щёлкнул переключатель, и тепло разлилось густо, медленно, и необычайная нега затопила всё её тело. Петлицкая прерывисто вскрикнула, вжимаясь лицом в плечо Мориссы, в бьющую энергией жилу за шёлком рубашки, цеплялась ей в кожу, как за последнюю точку опоры. И застенала — судорожно и томно, безудержно. Эротически высунув язычок, вкусно облизала губки, закатывая глаза. Кончала Яна неистово, неудержимо и знойно… Грызла ворот её рубашки, царапала шею… Не помнила ничего — только вспышки огней, мелькавшие в уголках затуманенного сознания, только звёзды — падающие на землю. Тающие. Все прежние мысли сгорали внутри, словно пепел, и в этой медленной потере себя было что-то бескрайнее. Космическое. Невесомое... Это было наслаждением с оголёнными нервами, и в то же время тихой агонией. В этом была ни с чем не сравнимая боль. А она... она снова теперь живая — живая до предела, до разлома внутри. Вернувшаяся к себе. Настоящая. Морисса крепко её к себе прижимала, целовала, гладила по волосам и взмокшей спине, и между ними разливалось тёплое, невыносимо сладкое, сокровенное молчание, и сквозь это молчание пробивались ростки чего-то истинного, глубинного и свободного. И сейчас им хотелось лишь одного — чтобы эта свобода, эти ощущения не заканчивались. Ни сегодня, ни завтра — никогда. Не обдумывать, не обвинять, не стыдиться. Насладиться коротким мгновением счастья. Невыносимого, лёгкого, необъятного. Но ведь так не бывает... — Эй, у вас там всё чики-пуки? — в кухню ввалилась, пытаясь понять, что тут вообще происходит, коренастая Верка. Она была помятой после вечерних возлияний, сонной, с встопорщенным плотным войлоком волос — будто их ночью тискала... нет, не Лизка, а дикая кошка. В измятой футболке наизнанку, а взгляд тот, что бывает, когда ты ещё не проснулась, но уже понимаешь, что лучше бы не вставала. Так и застыла в дверях, словно статист, заглянувший в кадр чужого кино, где сцены идут без цензуры. — Или я... не в тему? Мне послышалось, кто-то брякнулся. Или… Вы кричали? Типа... может, помощь нужна? Запах чего-то странного, почти сладкого, ударил ей в нос — духи? пот? алкоголь? Что-то личное, обострённое. Верка отступила на шаг, будто наткнулась на невидимую паутину, на чужую исповедь, и упорно смотрела куда-то в сторону. Её взгляд скользнул по стенам, по холодильнику, будто в поисках зацепки, чтобы поверить, что всё это ей привиделось, что не было ни рук в рваных колготках, ни тихого стона, ни воздуха, наэлектризованного до треска. «Морис, умоляю... — сверлила глазами Петлицкая, задыхаясь от жгучего, всепоглощающего стыда, — ради бога, отпусти-и…» Крупная дрожь пробирала тело несчастной с головы до пят, словно она стояла голая на ледяном балконе. С неохотой, с задумчивым сожалением Чернова отлепилась от неё — от этой пленительной сочной красавицы, которую хотелось съесть целиком, вместе с одеждой, с характером, и помогла Яне подняться. — Сорян, если я того... не вовремя. — Верка закашлялась, но Яна, аккуратно поставленная на ноги Мориссой, перебила её: — Да всё уж случилось, ты что, ослепла? — Петлицкая едва не свалилась обратно в объятия, и Морисса автоматически её поддержала. Опьянение к ней пришло с опозданием — или это было уже похмелье? От бессилия и вдруг накатившего, горького прозрения она начала задыхаться в панике, потому что Чернова больше не гладила взором, не замечала её, не успокоила словом. Не послала Верку в пешее эротическое, а будто напротив — хвасталась перед ней своей новой игрушкой. На душе сделалось так отвратительно, мерзко, тоскливо — выть хотелось от боли. Она почувствовала себя использованной и больше не нужной, как старый, дырявый презерватив. Именно то, чего она боялась больше всего, имея дело с соседкой. С невыносимым, рвущим душу разочарованием миниатюрная фигурка в летящем воздушном платье стремительно убегала прочь, растворившись в темноте коридора. Чернова не остановила её, врастая в табурет и отчего-то надеясь, что она ушла в дамскую комнату, и конечно, вернётся... Но за ней захлопнулась дверь, та, что входная. — Пойдём, покумекаем, — хватая Мориссу за предплечье, настойчиво позвала Вера, лопатками ощущая тяжесть своего косяка. — Охуеть, Верка! Нахера ты всё зафейлила?! — Оборачиваясь в пустоту, где ещё недавно была Яна, с кривой усмешкой выругалась Чернова. Она дёрнула руку, высвобождаясь из хватки подруги, и, не удержавшись на ногах, пьяно облокотилась о стену. — Я же не хотела, чтобы она уходила... Я, блять, в неё втюрилась по уши. Да, блин... я же люблю её. — Она обессиленно выдохнула и сжала ладонями лицо, сползая на пол, поджимая колени к подбородку. Сломленная, будто скрипка, у которой лопнули струны. — Ёшкин кот, я, кажись, вломился... — с плохо проглоченным оправданием Верка почесала затылок, окончательно растеряв весь свой сонный запал, и плюхнулась рядом с Мориссой на корточки, обнимая её за плечи. Вера тщательно подбирала слова, понимая, что сейчас она — заноза в чужом уюте, непрошенная, громкая, неловкая, и это давило. — Хочешь, я метнусь прямо сейчас и... верну её? — Хрен там. Яна — девушка очень гордая. Она не вернётся... — сказала, будто отрезала, наблюдая за тем, как Верка затягивается табаком, передавая ей открытую пачку. А кухня дышала. Молчанием недокуренных сигарет, неоконченного разговора — молчанием тёплым, выжженным, терпким. Как воздух после пожара.