большое, чистое, светлое

— Вставляй! — Да бля, не вставляется… — Надави еще немного. Еще сильнее, ты давишь или нет? — Подожди, соскользнуло. Сейчас. Давай! Черт, не вставляется…       Олег вылез из-под полусобранной кровати и оглушительно чихнул, поднимая в воздух клубы пыли. Растрепанный Сергей, сжимавший в руках плоскогубцы, нехотя поднялся и посмотрел на недособранный каркас, тяжело дыша. На его коленях остались серые пыльные следы. «Прибраться бы» — буркнул он, отряхиваясь. Икеевская инструкция валялась в горе досок, болтов и строительного мусора — в ней было две издевательских страницы.       Дойти до половины первой заняло где-то час. — Опять на полу спать, — Олег сел на пол, прислонившись к каркасу, который покосился и рухнул на пол под громкое «бля!». — Я же говорил, что не закручено, — пробормотал Разумовский.       Еще не собранная кровать стояла посреди квартиры, как утлый остров посреди бескрайнего моря. Пыль каталась по углам, как пенные барашки на волнах. Если потрогать, казалось, что гладишь котенка, и в полых стенах по ночам бегали мыши. Олег обычно захлопывал ноутбук, ложился на медленно сдувающийся матрас и в полной темноте слушал. Топот маленьких лапок вызывал ощущение противных мурашек по позвоночнику, а когда мыши принимались что-то грызть, казалось, что они когда-нибудь прогрызут путь внутрь. «Когда-нибудь» казалось не такой уж вечностью, на самом деле.       А потом они купили кровать.       Дурачились в Икее, прячась в шкафах (Сергей уронил один вместе с собой, придав украшенному к Хэллоуину интерьеру атмосферы разгрома), спиздили пару карандашей и каталогов, искали названия, которые звучали, как имена древних чудовищ, и представляли, как они будут выглядеть. «Смотри, Эксарби, у него точно восемь глаз. — Ага, и шесть из них — косые». Их чуть не выгнали — вот тогда Разумовский спрятался в шкаф — но они пообещали купить кровать в качестве извинений. И ведь действительно купили. — Я никогда не думал, что пределом моих мечтаний будет ебаная кровать, которую я собрать не могу.       Разумовский хихикнул. Большое, чистое, светлое, о котором в детстве все мечтали, особенно не изменилось — осталось большим, чистым, светлым, но напоминало почему-то «тисседаль» из Икеи. Купили только из-за названия, если честно. Кровать была большой, вроде бы чистой, и в том слащавом интерьере, в окружении сухих цветов в стеклянной вазе и белых подушек, смотрелась так, будто могла быть чьим-то пределом мечтаний. Кажется, это Сергей запнулся и рухнул на нее так, что что-то внутри треснуло. У кровати, конечно.       У чертовой кровати, которая разваливалась так, как разваливалось чистое и светлое из детства. — Давай еще раз? — Разумовский поднялся и забрался под каркас, зажимая зубами какую-то насадку до металлического привкуса, — Я держу, вставляй.       Олег не выдержал и тихо заржал, уткнувшись лбом в доску. Пахло краской и совсем немного — деревом.       На то, чтобы освоить остальные полторы страницы, ушел остаток дня. А потом оказалось, что они собрали ее вверх ногами (ну, почти), и Олег лежал на том самом матрасе, который мыши еще не успели проесть, смотрел на их шедевр и смеялся так, как не смеялся никогда. Ни над одной из шуток, коряво переведенных с арабского, он не хохотал так сильно, что Сергей подумал, что у него случился приступ. — У нее гарантия на десять лет, — сообщил Разумовский, подпирая собой каркас, который Олег собирал заново. Было слышно, как копошились в стенах мыши, но возвращаться на матрас не хотелось, хотя слипались глаза, — Жаль, нет гарантии от идиотов. — Надо было попросить, дали бы, — Олег прошептал несколько витиеватых ругательств, — Стоило тебя показать…       Снова ругательства. Сергея сначала дергало от всего арабского, но после привык — относился к этому как к нервному тику. Кто-то ловит вертолеты и уходит в запой от боевиков, а кто-то шипит на арабском диалекте всякий раз, как… Каркас рухнул на пол, почти собранный, остатки болтов раскатились по полу. Теперь смеялся уже Сережа, кусая губы и обнимая колени, слушая шепот в ухо. Малопонятный и устрашающий. Раньше спрашивал, что это значит, а потом смирился — все равно забывал каждый раз. — Слушай, ты же купил ее не для того, чтобы привязывать было удобнее? — Сергей растянулся на матрасе и прижался виском к прутьям, которые казались пластиковыми и пахли краской. Он все еще смеялся. Олег рухнул рядом, завел его руки за голову, примеряясь, и уткнулся носом в шею, горячо дыша в ключицы. — Я не думал об этом, пока ты не сказал, — тихо фыркнул он, кидая взгляд на фосфоресцирующий циферблат часов. Сильная хватка на запястьях ослабла, но Разумовский не убирал руки, как будто действительно представлял. — Как думаешь, она выдержит? Учитывая, как мы ее собирали, — Сергей схватился за прутья, а затем отнял одну руку и провел по щеке Олега, усилием воли не отдергивая ладонь — колко. В наступающем рассвете его глаза казались почти янтарными.       Большое, чистое, светлое. Янтарное.       Волков наигранно захрапел в ответ.       Через пару дней он притащил веревки, которые выглядели так, будто валялись где-то на стройке, и кровать все-таки не выдержала и начала скрипеть под конец. Сергей натер запястья до ярких ссадин, потянул те мышцы, о которых даже не догадывался и выслушал арабские ругательства прямо в ухо. Соблазнительным, но больше все-таки раздраженным шепотом.       Олег полез смазывать то, что в ней скрипело, под язвительные комментарии сверху и предложения смазать что-нибудь еще. Сергей смотрел под кровать и старался особенно не язвить, несмотря на затекшие руки и запястья в ссадинах — помнил, как это было в прошлый раз. Только Олег на предложение заткнуть мог не поцеловать, а прилепить полоску скотча и уйти мыть посуду. Хорошо хоть руки не связал. Разумовский усмехнулся про себя — смешно теперь, а тогда хотелось расколотить эту чертову посуду, которую приходилось мыть в ванной, потому что кухни не было.       Ничего не было, а посуда была. — И что это? — Сергей развязал пакет и взял в руки что-то зеленое и шершавое, такое твердое, что им можно было забивать гвозди. — Фейхоа, — невозмутимо ответил Волков, будто бы его не отправляли полчаса назад за чем-то съедобным. — Нахуя? — Сережа проглотил невнятное «у нас и так сто рублей тебе на сиги осталось, фейхоа, твою мать, эстет», выразив это всего одним словом. Олег пожал плечами. Наверное, если жизнь дает тебе полторы сотки до зарплаты, потратить их на фейхоа и жетоны в метро — самая лучшая идея.       Фейхоа на вкус оказалась такой кислой, что челюсть сводило. Олег оставил их дозревать, а потом они летели по мусоропроводу с оглушительным грохотом, ударяясь о каждую стенку. В следующий раз Волков пообещал притащить маракуйю — наверное, грохотало бы еще сильнее. Тогда было абсурдно, а теперь — смешно.       Разумовский вздрогнул от громкого чиха из-под кровати и поднял голову, а потом сел, потирая запястья. Кровать тут же заскрипела снова. «Ты там смазываешь или развлекаешься?» — молчание, выкатилось несколько комков пыли, а затем показался Олег, пыльный и недовольный. Почему-то сразу же вспомнилось, как липко и неприятно было снимать тот гребанный скотч. «Помолчи, а» — буркнул Олег и исчез, прибавив, для емкости, несколько гортанных ругательств, а затем появился снова, — «И руки не чеши, потом обработаю».       Большое, чистое, светлое — и скрипучее. Черт знает, что в ней скрипело, но Олег вынырнул оттуда через полчаса и не исправил ровным счетом ничего. Теперь по ночам Волков слушал мышей, едва уловимый скрип и Сережу, который разваливался по всей поверхности и дышал где-то над ухом. Ближе к утру он забирал все одеяло себе, откатывался на край, угрожая свалиться, и на все попытки перекатить поближе отвечал приемами самообороны, от которых кровать скрипела еще громче.       Для Олега эфемерное счастье, о котором он мечтал в детстве, точно не стало бы выкидывать фейхоа в мусоропровод, скрипеть кроватью и отвечать хуком в живот на попытки заботиться. Но, пытаясь собрать конечности Сережи, во все стороны торчавшие из-под одеяла, и слушая его неровное дыхание, которое становилось чуть чаще под утро, Волков чувствовал что-то, похожее на удовлетворение. Большое, чистое — рыжее. — Блять!       Разумовский выгнулся и коротко застонал, распахивая глаза, потемневшие от возбуждения. Он цеплялся за Олега, сильнее обхватывая его поясницу и пытаясь коснуться всего и сразу. Холодные пальцы проходились по напряженным плечам, скользили вдоль позвоночника и снова обхватывали лицо. Сереже нравилось, когда на него смотрели, и нравилось смотреть, а еще целоваться, вздрагивая от того, как колкая борода царапала щеки и шею.       Иногда он мог кончить только от этих ощущений, но только иногда, например, если Олег уже полчаса держал его на грани, то ускоряясь, то замедляясь, то хватая его руки и заводя за голову, когда ужасно хотелось прикоснуться к себе. Терпения не хватало у обоих, но Разумовский знал, как довести Олега до того самого чертового гортанного шепота. Конечно, если Сережу не доводили раньше.       «Нельзя» — короткое, властное, не хочешь, а подчинишься, и Разумовский скулил, но не останавливался, — «Я сказал: нет». Еще один стон, будто случайное касание к бедру, дрожь горячего напряженного тела, и Олег срывался, шепча что-то, что грубо переводилось, как «черт с тобой».       Сергей не выдержал и зажмурился, издав тихое поскуливание, а затем замер на полустоне. Прислушался к чему-то и тихо фыркнул, смеясь. — Что? — Олег остановился не сразу, грубо потянул за волосы, принуждая посмотреть в глаза. Разумовский застонал, но не выдержал и рассмеялся снова, — Да что не так? — На… на вальс похоже, — выдавил он, закрывая руками лицо, — Слышишь?       Кровать скрипела точно в такт. Раз-два-три, раз-два-три… Волков зарычал и, подхватив Сергея под бедра, резко поднялся.       Разумовский схватился за него, прижимаясь ближе и утыкаясь щекой в колючую бороду — если он еще ни разу не умер, то в этот раз подобрался очень близко. Олег усадил его на подоконник, заставив вжаться позвоночником в холодное стекло. Горячие, чуть шершавые пальцы, прошлись по внутренней стороне бедра — совсем легкое касание, но Сереже стало жарко. К черту вальс, «тисседаль», все к черту, и он снова цеплялся, оттягивал короткие темные волосы и скулил точно в ухо. Чтобы Олег тоже мучился, чтобы он тоже не выдержал.       Когда те самые грубые пальцы, наконец, прикоснулись к пульсирующей головке, Разумовский от души приложился головой о стекло и заскулил слишком громко, безуспешно кусая губы и поджимая пальцы на ногах.       После они целовались, точнее, Сережа не выпускал Олега из своих рук, беспорядочно целуя и приводя в порядок его растрепанные волосы. Волков позволял себя целовать, хотя у окна было холодно, дуло в щели, и пыль собиралась серыми комками. — О чем ты сейчас думаешь? — Сергей прижался к его плечу, оставляя россыпь поцелуев на шее и вниз, к ключицам. Олег пожал плечами. — Кровать у нас — говно, — он отвел мокрую рыжую прядь от глаз Разумовского, — А вот подоконник отличный.       Наверное, это была месть. За фейхоа, за «заткни меня», за «ты там развлекаешься» и все то, в чем Сережа когда-то нагрешил. Наверное, это была месть.       Разумовский сполз с подоконника, цепко обхватил Олега за плечи и прошептал, выделяя каждый гортанный звук так, словно он был отдельным словом: — Roh neek naffsack ya habibi.*