Только позови

Джуд всегда казалось, что Тарин меньше подходит для Эльфхейма: слишком мягкая, слишком покорная, готовая на все, чтобы слиться со стеной и не наделать шума. А может, как раз это и нужно фейри от смертных — чтобы они были паиньками. Удобными, кроткими, признающими свое несовершенство перед вечно прекрасными и всесильными детьми воздуха? Люди — это дешевая, ничего не стоящая прислуга. Одурманенная рабочая сила, лишенная свободы и каких-либо проявлений «я». Игрушка в жестоких руках и лапах не знающего пощады волшебного народа. Даже под защитой Мадока на них с Тарин никогда не будут смотреть как на равных. Джуд не была готова на это, пусть и зная, что фейри правы в своем высокомерии. Разглядывая свое смертное тело, слишком грузное и округлое для местных женщин и предательски уязвимое для воина, Джуд отказывалась ощущать себя вторым сортом. Да, у нее никогда не будет заостренных ушей, совершенного зрения, хвоста или рогов, чтобы стать своей, никогда не будет природной возможности пленять одним только властным словом, но у нее есть кое-что получше — воля. Упорство. И коварство. Хотя, пожалуй, в этом кроткая овечка Тарин ее все-таки переплюнула. Истинная безжалостность фейри. Наверное, именно поэтому Локк выбрал именно ее: почувствовал родственную душу. Странно, что Кардан сделал другой выбор. Джуд. Джуд. Джуд. Джуд. Искоса глядя на нового короля, развалившегося на троне с небрежностью ничего не соображающего гуляки, лениво отпивающего вино и тискающего какую-то зеленокожую эльфийку под веселое, разгульное жужжание придворных и разнузданный писк лютни, Джуд и сейчас слышала этот немой призыв, спрятанный между книжных страниц. Слышала его ненависть, его яростное желание, его опьяненный безумием гнев. Его мечту сделать ей по-настоящему больно. И это словно магнит, который притягивает ее взбудораженные, заостренные до предела чувства, то константное, понятное и стабильное, что осталось в перевернувшемся вверх ногами Эльфхейме. Мадок — противник. Тарин — предатель. Оук — наследник. Локк — двуличный мерзавец. Дайн — прах. Балекин — заключенный. Джуд — сенешаль. И только Кардан — ненависть. На троне, с кровавой короной на челе, но — ненависть. Приторный эльфийский фрукт, отравляющий Джуд разум, предающий ее выдержку. Сок румяного гриба, проникающий в вены. Видеть Кардана, стоять за его спиной, крутить им как марионеткой тоже своего рода митридатизм — ежедневная доза яда для закалки слабого человеческого тела. Взмахнув длинными изогнутыми ресницами, отбрасывающими тени на бледных щеках, Кардан устремил свои черные глаза на Джуд, и она сразу почувствовала их. Он не был пьян. Лишь пригублял бокал, делая вид, что готов, как порядочный правитель Эльфхейма, захмелеть вусмерть. Повинуясь бессловному призыву, Джуд, поддерживая неудобное слоеное платье из голубой тафты и органзы, двинулась между беснующихся фейри к королевскому трону и так глянула на рассевшуюся на коленях Кардана хихикающую эльфийку, что та мигом спрыгнула на свои ланьи копытца и слилась с толпой. Кардан неприятно скривил чувственный рот в подобие улыбки: — Сенешаль взялся за мою добродетель? Нет, он все-таки пьян, просто хорошо держится. Это неожиданно взбесило Джуд. — Ты звал меня, — грубо выпалила она и смутилась: он не звал, ей просто так показалось; она вздумала, что понимает его желания. — Разве? А впрочем, не уходи. Чувствую себя неуютно без своей тени. Кардан подал ей руку, словно она была кавалером, и встал с трона, на удивление даже не качнувшись. Джуд пришлось вскинуть голову, чтобы продолжить смотреть в его глаза. О, как она ненавидела их! И эти черные волосы, и острые резные скулы, и треклятые вытянутые уши, унизанные золотыми кольцами! Ненавидела руки, на мгновение сомкнувшиеся на ее талии с удивительной властью для ведомой куклы. Очередное прилюдное издевательство над жалкой смертной девушкой, демонстрация превосходства над ней. Кардан слегка нагнулся к Джуд, так, что его могла слышать только она: — Хочу, чтобы мой сенешаль проводил меня в покои, — в его косой ухмылке и блеске агатовых глаз, скользнувших по ее обнаженным плечам и ложбинке груди, появилось нечто столь развратное, что Джуд едва не отвесила ему прилюдную пощечину, но, конечно, сдержалась, чувствуя, как каменеет ее лицо и в месте с тем — поднимается к щекам стыдливый удушающий жар: — Вы забыли дорогу в свои покои, ваше величество? — зло шепнула она сквозь зубы. — А кто сказал, что мы идем в мои покои? Даже обладая над Карданом почти абсолютной властью, она обязана делать вид, что подчинена ему, что она — слуга, она покорна и желает своему повелителю только добра. И порой это невыносимо. Как сейчас. Встав по правую сторону от короля, Джуд позволила ему опереться на ее локоть. Нет, он все-таки не настолько пьян, чтобы так висеть на ее руке! Кардан сделал радушно-снисходительный жест ладонью, давая понять, что безудержное веселье должно продолжаться и без его присутствия, и фейри одобрительно загудели, тут же забывая обо всем в своих безумных плясках и брызге крепленого вина. Едва оказавшись вне видимости придворных, Джуд стряхнула Кардана с себя. Он издевательски ухмылялся и, судя по всему, совершенно не нуждался в опоре. Ему просто нравилось выводить ее из равновесия, и только. Даже в своем положении Кардан не привык отказывать себе в удовольствиях. — Мне не нравится этот маскарад, — холодно бросила Джуд, тем не менее, ощущая странное бессилие. Закат легко стер бы с лица этого смазливого повесы оскал, но это слишком, их могут увидеть. Да и без Кардана вовремя передать власть Оуку будет ох как не просто, и новоявленный король знает это. Уж очень хорошо знает. — Тогда устраивай свои представления лучше, сенешаль. Она уже тысячу раз пожалела, что сама подошла к нему. Добровольно отравилась очередной порцией яда. Придумала себе зов. — Я устал. Пойдем. И, тем не менее, подчинилась. Король вмиг стал другим. Без этой его глумливости и флера распутства. Оказавшись в королевских покоях, не глядя на Джуд, словно ее и не было вовсе, Кардан утомленно стянул свой черный с золотом бархатный камзол, оставаясь лишь в узких кожаных брюках и нижней льняной рубашке; Джуд непроизвольно скользнула глазами по его длинным, пожалуй, даже слишком длинным и стройным для мужчины ногам, треугольнику открывшейся взору груди; освобожденный из плена хвост, не стесняясь, сделал в воздухе разминающие движения. — Ну что, я могу идти? Джуд и сама не знала, почему спрашивает, почему не развернется и не выйдет, ведь Кардан ей не указ. Нет, указ, но только на людях. Здесь, в его личных покоях, им совершенно необязательно устраивать церемониал, и Кардан, кажется, почувствовал, что она сказала что-то не то. Что-то слабое. — Еще минуточку, — его лицо исказила такая набившая оскомину издевка, и он быстрым шагом подошел к не успевшей сообразить Джуд. Тонкая рука властно и вместе с тем аккуратно захватила ее подбородок и приподняла его вверх, заставляя Джуд задержать дыхание от неожиданности. Пухлые губы горячо и пьяно накрыли девичий рот, зовя и отравляя, подчиняя своей воле без всякого повеления, заставляя дрожать и слабеть. Джуд, Джуд, Джуд, Джуд. Джуд вскрикнула и толкнула Кардана в грудь, бесстыдная от ярости. Да как он посмел?!.. — А теперь можешь идти, сенешаль, — гадостно оскалился Кардан, отступая. — Тебя ждет твой великий театр. Не совладав с собой, Джуд стрелой вылетела из покоев. Эти полгода власти над Карданом, которые она так мечтала продлить, сведут ее с ума.