время пришло | часть первая

Крылаты, а может, ещё и рогаты? Огнём пылает чешуя! И знаешь ты, и знаю я, где есть дракон – там смерть, беда! Там злата блеск проклятого, заманит и даже дьявола! Да только не успеет он убраться во двора! Рука его коснётся дражайшего добра, и чтоб его, И тут его, сожжет дракон дотла! Во мраке подземелья, в незримой темноте, Виднелись из под тени клыки снегов белей. Дракон явил свой страшный лик, трепещет весь народ. И как броня его – сверкает чешуя, и кровию налитые те злющие глаза, Раскинув крылья – небеса закрыл, за головою –солнце. Свирепый рык издал и эхом слышен рёв тот был: «Так было с каждым из воров, и испокон веков, Я жрал врагов, я жег врагов за сим я был рожден»

Раскатистый хохот, громогласные здравицы и гул, точно от пчелиного роя, стоявший в старой доброй «Шенке», унесли за собой продолжение очередной бардовской песенки. В стенах её всегда было шумно по выходным и праздничным дням, горожане собирались после трудовой недели, затем, чтобы отдохнуть, наконец, выпить от души да байки потравить, сплетнями последними перекинуться. Харчевня благоухала ароматами горячей пищи: копченые цыплята, жареная картошка с луком, а порой, можно было наблюдать на стареньких деревянных столиках и кушанья с аппетитной, румяной и жирненькой свинкой в меду и клюквенном соке, едва ли не хрюкали от радости посетители, подчас эдакие яства появлялись в списках блюд здешней кухни. За птицей уход невелик, но добротных поросят на убой откормить порой непросто, никому не хочется заносить топор над тощей тушкой несчастной животинки, которая нет-нет да сама скоро помрет, если не от голоду, так от хвори какой. Прошлая зима выдалась совсем голодной, но наступающая пора года оказалась благосклоннее к народу, ныне они не могли нарадоваться тому, как таяли снега и отмерзали реки по весне. И радость их хмельною стала после свежей настойки от Хиггинса старшего, крепкой, горячей, на айве и зимних яблоках. Недурственное место, душевное и вполне приличное в отличие от многих других таверн, что стоят близ столицы, где с тебя, если не последние трусы, так сребник последний отнимут и глазом не моргнут. К словцу вещая, поговаривали, будто окрестил владелец так свой постоялый дворик в честь любовницы из малого люда, да едва супруга его услыхала о таком, так краской налились её щёки, и крику было! На всю харчевню. Долго она из него правду выбивала старой, увесистой такой скалкой, после чего всевозможные разговоры и шушуканья на этот счёт резко прекратились. Правда ли, вымысел ли чей, дабы над старым корчмарем посмеяться да огоньку в его отношения с женушкой добавить, как знать. Никто не признался, надобности таковой не было: было предупреждение, что если кто слово молвит об этом, то в мгновение ока будет вышвырнут из таверны и никогда его нога больше порога не переступит. Я хоть и не шибко ходок по подобным заведениям, но вечерок другой меня там наблюдать приходится, всяко разное приводит меня в «Шенку»: от заказов на мази да снадобья, до скуки бренной и пытливости людской, нет-нет да захаживаю, затем чтобы узнать, что у народца на уме ль на сердце лежит, да что умы их тревожит. Вот так и сегодня сложилось, что стезя меня сюда привела по обеим вышеупомянутым причинам. На другом конце нашей, пусть и маленькой, но живописной земли, через бурную реку Нуаллан, что раскинулась до самых южных земель малого народа, истоком от северных и непокорных земель Дундхан, на самом отшибе, живёт одна из местных долгожительниц. Век её так долог, что, признаться, даже родственники (из тех, кого она ещё не пережила) уже и не вспомнят, сколько на самом деле зим старушке Эйтилиен. Но голову её, ещё при молодости моих родителей, давно короновала седина. Я видела её лишь однажды – своими собственными глазами, и десяток раз – в лицах её внуков и правнуков. Поразительная схожесть угадывалась так легко, что и это не обошло стороной местных дурноязычных баб: мол, некогда их род был представителем большой знати (это правда), только королевство их пало, завоеватели оказались на редкость дикими варварами и сровняли его с землёй, и почти весь их род так же был предан земле. Оттого, что им пришлось скитаться, они сильно страдали и тужили по былым временам. Но не удавалось им продолжить свой род, ведь лелеяли они надежду на то, что сумеют они сохранить благородность кровей и вернуть себе былое величие, но знать только глумилась и насмехалась над их предложениями о браках, самые сдержанные наделяли их взглядами, полными пренебрежения и безразличия, а посему стали они женить дальних родственников друг на друге. И жива, якобы, старуха, потому как была она одной из тех, кто и предложил такое смешение кровей, стало быть, в том и есть её проклятье: вовек ей не усохнуть, доколе весь род её не ляжет костьми, станет она свидетелем того, как их не станет и на ней закончится их кровь. Впрочем, в кровосмешение и проклятие я бы верить не стала. Забывают злые языки ещё и о том, что деревня-то у нас маленькая, численность населения малочисленная, все друг друга в лицо знают, практически все тут друг другу дальним родственником приходится. Да и кто ж их разберёт, этих сплетниц, коль похожи друг на друга – значит кровосмешение, непохожи чада аль сходство смутно – нагуляла да в подоле принесла, изменщица поганая! Мне до чужих бед на ложе дел не было. И сейчас я, на самом деле, даже радовалась тому сходству, которым обладала их семья, в независимости от того, что тому поспособствовало в своё время, на самом деле. Я выискивала в толпе рыжеголового юношу, которому должна была передать сбор трав для Эйтилиен, которая совсем перестала спать по ночам. Один из неминуемых недугов старости, считается, чуткий и непродолжительный сон, за время которого, и без того изморившийся от жизни организм, попросту не поспевает восстановиться. Человек находится в состоянии, близком ко дрёму, но в крепкий сон не погружается. Помимо трав снотворных я добавила туда ещё кое-что, что должно было благополучно повлиять на стенки сосудов и слабое женское сердце. Ну и щепоточку волшебства, конечно. Его я повязала тоненькой алой ниточкой и крепко обвязала ею узелок на мешочке с заказом. Я ощущала его тяжесть в нагрудном кармане, но, почему-то, решила ещё раз убедиться, что он всё ещё при мне и нащупала его рукой. На месте. Подняв глаза на часы я облегченно вздохнула – ждать оставалось совсем недолго, успею дотемна доскакать домой. Но успеет ли её правнук до заката добраться к её обители, заночует ли? Впрочем, на втором этаже «Шенки» имелось что-то наподобие гостиницы, и вмещала в себя несколько небольших, но вполне сносных комнат для съёма, если поютиться, то и небольшой, но исключительно дружной компанией заночевать удастся. Обустройство в них скромное, но, стоит заметить, что и удерживают небольшую плату. Таверна располагалась вдоль одного из основного пути, ведущего прямо к главному столичному тракту, прямо-таки стезя в лучшую, большую городскую жизнь, не иначе. Имелась и скромная конюшенка, уже требовавшая ремонта к следующим холодам, но ещё смиренно терпевшая межсезонную непогоду и дожди, впрочем, это было единственное место, где странники могли без страха оставить своих коней и бросить повозки. За отдельную плату, несомненно. Да-да, так и складывалась подлинная стоимость ночлега: отдельно уплачивали за койку, конюшню, харчи и питье, а так же свежие (немаловажное уточнение, помяните моё слово, когда вам принесут половые тряпки) полотенца, чистую водицу для умывания и прочие блага, каковые только лишь будут угодны гостю драгоценному. Что ни сделает народ за звонкую чеканную монетку! Да и мне ли их судить, сама вон, сижу себе, эль с куропаткой наминаю, да жду, как бы спокойный сон старушки сбыть и за ужин с этих грошей расплатиться, поскорее бы. Последние несколько недель мой сон тоже покоем и тишиной не отличается. Только никакие травы это не поправят. А поутру не поспишь вдоволь, надо и за хозяйством приглядывать, хоть зверей покормить успеть перед работой. Хоть лавку-то я, с годами, и выкупила у ворчливого управленца, но привычка о пунктуальности осталась неизменной, тем более, народ уже привык к нашим рабочим часам, а я не хочу терять и людей, и, какую-никакую, но прибыль. Травница-то я одна осталась в деревне, вон, даже с соседних земель ко мне заказы шлют, вот так приедет кто с рассветом и что делать, куда деваться? Кто им дверь откроет, и лекарство отдаст, и упомянет, как бы, между прочим, мол, так и так, у нас, видите ли, уже график другой, дрыхнет нынче хозяйка, да пятый сон видала, а не эти ваши заказы! Уж не кота ли мне своего этому обучить? Да и мой ли кот, поди, разбери. Взял привычку, зеленоглазый гость, ко мне захаживать, а у меня рука (а уж нога-то или метла так тем более) не поднимается. Ну и пусть приходит. Под ногами он не путается, на людей не бросается, даже голос не упомню, чтоб подавал. Немой, что ли. Сидит только, с величавой мордой, поглядывает за мной и, сдается мне, время от времени тяжело вздыхает, печалится от увиденного и подслушанного от моих покупателей. Пытались его как-то погладить – в руки не дается, в мгновение ока удирает и, оскорбленный столь бесцеремонным поведением со стороны чужака, скрывается в тени и не выйдет, пока дух не сменится другим. А бывало, что и до моего ухода его не сыскать, разве что глаза сверкнут и тут же погаснут. Не сказать, что я к нему душой прикипела, нет, и приручить не пыталась, делать мне нечего, ещё один рот в дом тащить, однако молока и съестного чего-нибудь я с собой всегда на работу прихватывала, не для себя, для гостя беспрестанного и незваного. Таинственный тот кот, но, как показал мой жизненный опыт, отнюдь он не говорливый. В подмастерья не наймешь. Я услышала, как скрипнула тяжелая дубовая дверь, как отбили снег с ботинок о порог, и как шумно поприветствовали прибывшего гостя. С улицы повеяло вечерней прохладой и немного сыростью, вместе с тем просочился аромат сандала, ладана и дешёвого южного табака. Стало быть, мой долгожданный гость явился. Долго он ко мне шёл, хоть и расстояния между нами было-то не больше тридцати футов, а пока каждый второй его, если не в объятия дружеские уличал, то на голове кудрявой волосы взъерошивал, я успела прикончить свой, уже охладевший, ужин. Только эль и горячил, да не тем теплом, что надо было. – Дейрдра! – о, гляди-ка, и имя моё не забыл. – Здравствуй, Ноа, - я отодвинула пустую тарелку и повернулась к юноше. Подрос! Выше меня ростом стал, но глаза всё те же детские, блестят липовым мёдом в мягком, приглушенном свете таверны. В основном здесь жгли светильники настольные и фонари, но у окон, почему-то, всегда были именно свечи. Вроде как, от злых духов и тёмных сил заморских ничто не сбережёт лучше огня. Тут-то я спорить не стала бы. – Я уж думал не застану тебя, - он немного помялся, сжал в руках шапку и, внезапно для меня, отвесил небольшой поклон, насколько это позволяло пространство «Шенки», забитой сегодня народом. - Премного благодарен за оказанное терпение, я у тебя в бессрочном долгу. Ай, как речь поставлена, красиво, не утратил благородство сородичей, не только в золоте волос и блеске глаз его уберёг. Едва сдержалась, чтобы не ухмыльнуться в привычной для меня манере, вместо этого я мягко улыбнулась и молча кивнула. – Передавай Эйтилиен мой тёплый привет и пусть не переусердствует с отваром, его нужно хорошенько настоять, после чего по десять капель добавлять в любое угодное ей питье, но перед тем обязательно перекусить за пару часов до отхода ко сну. – Так мало? А если она будет пить его сама и добавить больше, чем нужно? В глазах паренька действительно читалось беспокойство. Родственные связи они ценят куда выше вопросов наследства, да и что там наследовать-то, старую избу да скот не первой свежести. Нет, я твердо знала, он переживает за родственницу и не причинит ей никакого зла. – И об этом я позаботилась, друг мой. Тут два варианта: либо спать будет дольше обычного, либо отвар сам попроситься выйти, да не самым приятным способом – рвотой. Но он безопасен, об этом можешь не тревожиться. Я достала мешочек и разжала ладонь, он, вместо того, чтобы забрать его, сжал мою руку и только после этого взял его в свою. – Спасибо тебе, ты единственная, кому она доверяет в этом деле. Кровь не водица, подумалось мне. – Вот, - он достал похожий мешочек, только без красной ниточки и вручил его мне, а мой поспешно спрятал во внутренний карман кожуха. Увесистый такой, там, сдается мне, больше, чем мы оговаривали. Но пересчитывать я привычки не имела, тем более, когда дело касалось моих постояльцев. Если кинули больше – значит, так посчитали нужным, если меньше кто даст – что ж, пусть это останется на их совести, я зла не сделаю, но запомню и в следующий раз запрошу на несколько монет больше. Чтоб неповадно было простой народ дурить. – И позволь я заплачу за твой ужин, раз уж опоздал и не успел тебя им угостить лично. Славный малый, однако. Что ж, пусть платит, раз решил задобрить меня такой нежданной щедростью. Видать долго она мается со своей бессонницей и совсем покоя родичам не даёт. Ну, ничего, теперь её грёзы будет бережно охранять мой сбор, в этом я уверена. Одно только мне покоя не давало… – Коль не секрет, скажи мне на милость, что задержало тебя в пути? Ноа побледнел, его смуглое лицо приобрело непривычно сероватый оттенок. Вот этого я и опасалась больше всего. Земля-то стала суше от ночных морозов, что уже не щиплют по белу дню, но берут своё с наступлением сумраков. Стало быть, проблема не в рыхлой земле и грязи, в которой кони утопают ближе к Солнцестою. И ветра с дождем в обед не было, три дня назад как мокрый снег идти перестал. Непогодицы не замечалось за окном, не они его заставили то ли замедлиться, то ли вовсе пути сменить и реку объехать. Юноша сделал полшага ко мне навстречу, оглянулся по сторонам и, наклонившись, прошептал: – Беспокойны нынче холодные воды Нуаллан. Да пуще прежнего. Вроде как завелось чего за зиму в ней, только вот непонятно, откуда ему было взяться, зверю дикому и неизвестному. Но стоит к реке подъехать, как охватывает тебя тревога и страх, кони бесятся, сбросить пытаются, чуют беду. И смертью пахнет река. Недавно унесла она в свои потемневшие воды троих – детей, малолетние ещё были совсем, бегали, играли, да забрели к истокам. Что их туда привело, да как они на воде оказались, никто не знает, свидетелей нет и не было. Так и стоят лодки на одном берегу, никто из местных не рискует её пересекать. Так я и думала. Значит, слухи имели некие… основания. – И что, среди мужиков не нашелся кто покрепче да посмелее, чтобы зверя отловить? Ноа опустил глаза, видимо, полагая, что я могла иметь в виду и его тоже. Но я знала, что он, несмотря на рост и ширину плеч, ещё юнец, не бывавший в честном бою ни разу. Всему своё время. – Говорю же, Дейрдра, не прост тот зверь. Даже самые отважные теряют боевой дух и бегут оттуда со всех ног, да и… Рыжий мальчишка замолчал, будто не был уверен в том, стоит ли мне об этом говорить. Думает, за дурака его посчитаю. Зря. – Что? – Зверь ли это? Никто ж не видел. Только круги на воде и тени какие-то. От детишек одни ботиночки на берегу остались и следы маленьких ножек, ведущие в воду. Не нашли никаких тел, не похоронили как следует. Родители с ума сходят. Матери их из дому не выходят, уж который день скорби придаются. Только и слышен плач по ночам у их домов. Я задумалась. Странное дело, скверное. Мне хотелось ещё расспросить подробнее об этом происшествии, но нас беспардонно перебили и вклинились в разговор двое мужиков, уже явно подпитые и румяные. – Ай, не наш ли это зверь детей пожрал? Может зверина того, охраняет свои границы, да только не от зла, как мы думали, а от всего-то? Второй стукнул по стойке кулаком и добавил: – Оно и понятно, тварина-то дикая, да небось слабоумная, не различает поди кого жрёт, гадина! Я чуть было не поперхнулась элем. Тут окружающие услышали о чём речь, да начали свои пять копеек каждый вставлять помаленьку, а я и притихла, не стала их прерывать, пусть говорят, я хоть послушаю. – Да сдались ему эти худосочные! Хотел бы сожрать, так выбрал бы кого помясистее, что кости глотать, - вытирая сальный подбородок, сказал местный кузнец. Да, тобой бы зверь отужинал с превеликим удовольствием, ты-то за пятерых таких сойдешь, если не больше. – Кто ж его знает, что там на уме и есть ли тот ум, верно Грегор подметил. А вы и не пытались с ним в интеллектуальном бою сражаться, кто ж умом решит заблистать, когда в него и мечами, и вилами тычут и факелами перед мордой машут? Самые сообразительные пытаются метать стрелы, только вот лучники из них никакие, а стрелы дракону – что зубочистки человеку. Первое время народ совсем одичал, а потом, вроде как, и привыкли, смирились с таким необычным соседством. Тут заступился вдруг Мёрдок, мясник, его низкий голос раздался громом в притихшем помещении: – Да какое ему дело до чужих детей, да ещё и близь реки. Дракон и скот-то ничей ни в жизнь не трогал, даже вон овец пастуху обратно пригнал, что блуждали по лесу, да ни одну ни цапнул, платы не взял за своё добро. Все целёхоньки, кудрявые. На кой ему сдались люди? И в воде он не водится. Ну, хоть одна мысль благоразумная проскочила. И на том спасибо. Народ зашумел и начал уже обсуждение безо всякого нашего на то вмешательства, а посему, Ноа решил, что он уже и без того лишнего тут ляпнул и самое время откланяться. Вечерело. Он кинул на стол несколько сребняков, тем самым не забыв оплатить мой ужин и, поспешно распрощавшись, ещё раз поблагодарил меня за помощь и скрылся в толпе. Я не видела, как он уходил, только слышала, как вновь захлопнулась дверь. Вот тебе и вечер, полный новых сплетен и неожиданных новостей. Никогда не знаешь, когда именно приключения найдут тебя, но никогда они не приходят, как званые гости, нет, они падают на голову и западают за ворот, точно снег с крыши. И от того поначалу мне и холодно, и боязно, и неприятно. Стоит только отряхнуться, высыпать снег из-за шиворота, выругаться и, наконец, переступить порог дома, чтобы поднять глаза и осознать: время пришло.