Точка невозврата

Рассвет. Еще один мучительный серый рассвет. Белое небо. Черное солнце. Адская боль в груди. Шум. Невыносимый шум. Кажется, выносят мебель. Сердце сжимается: бабушкин шкаф. Но пусть. Глухо скрипит старый фамильный клавесин. Его тоже. Но ей уже все равно. Пусть уносят все земное. Воспоминания останутся с ней навсегда. А вот и они — заглянули напоследок. Наваждение. Альфредо. Его взгляд. В нем читалось многое. Ничтожное. Унылая страсть и похоть. Столь привычное. За долгие годы прочитанное и выученное. И надоевшее. Вечно юная принцесса в белом платье. За дверью, в тайне от всех, сопротивляясь зеленым волнам в глазах, блюет кровью, стараясь скрыть болезнь. Никто не должен этого знать. Никому не нужны больные и слабые. А потому — вперед, навстречу празднику! Всем сегодня должно быть весело и радостно! Праздник! Но… Что это? Кровь багровой розой расползается по бело-серой ткани носового платка. Горло сжимает ледяная рука, и из этого плена нет выхода. Нет лечения — доктор подтвердил. Остается смириться и медленно угасать — в полном одиночестве. Таким, как она, почести и внимание — не позволены. Праздник. Но что же, время праздновать! Сегодня печалиться не позволено! Всех зовет Виолетта — за стол, дорогие гости! Суетливой гурьбой поспешно занимают места, едва не толкаясь. Минуты и часы проходят мимо. Вот-вот подадут десерт. Миндально-вишневый торт. Едва не задыхается Виолетта при одной мысли. Горький миндаль даже мысленно застревает в глотке и сжимает горло. Приторно сладкая ягода нарывает на губах. Вишневым, с привкусом гноя и гнили, стал поцелуй ее последнего любовника. Ему было под семьдесят. Ходил под себя, сыпал проклятиями, но держался орлом, пил настойку на той проклятой ягоде и хрипел. Передал ей ту страшную заразу, «вишневый» кровавый кашель. Тошно. Вспоминать тошно. Виолетта. Больная, потрепанная, спившаяся проститутка с лицом и голосом ангела, в белом искрящемся платье, с лоснящимися на блеклом свету русыми кудрями и… смертельно пораженными легкими. Которые уже без боли не вдохнут свежий воздух. Ты и не помнишь, когда стала такой. Когда опустилась туда, откуда не выбраться. Остается одно: держать красивую картину, пока хватает сил. Пока эта картина держится в твоих хрупких руках. Натяни в последний раз маску и улыбнись. А потом — пусть все катится под откос. Никто не вспомнит. И маска пусть горит в огне вечности. Душно. Горло сжимает невидимая цепь. За что ей это? За все грехи, на которые не подписывалась? Для того растили ее набожные родители-неаполитанцы, каждое воскресенье с двенадцати лет водившие ее ко святому Причастию? Страшно подумать: они ведь не знали, что с ней здесь случилось. Кто отдал ее в тот злосчастный дом? Кто растлил, малолетнюю? Не помнит. Никого не помнит. «Как очутилась здесь — хоть тресни моя больная, распухшая от болезни голова — напрочь не помню! Дышать нечем. Задыхаюсь. Альфредо. Один из многих. Оставь, уйди. И без тебя тошно. Дай умереть спокойно, не приходи, даже во сне. Только масла подлил в огонь, ничего больше. Не любовь, а лишь муки совести вызвал. Сгинь, Альфредо, не появляйся никогда больше. Задыхаюсь. Легкие… Снова сковало цепью железной».