Почти.

У Гуаня во снах всегда беспросветная тьма, всегда холодящая вьюга. Он бродит по ней, наталкиваясь на Змея, верную смерть, на Отца, вечное горе, на Страхи, что норовят сожрать. Скручиваясь и обходя, зажимая уши и глаза, чтобы не воспринимать, он пытается обойти, но его тянут за волосы, одежду, шкребутся в ладони и в пятки. Каждое прикосновение ужасает, будто по гортани холодными пальцами проходятся небрежно, каждый смех-крик в гробовой тишине оглушает звенящим ужасом. И никогда Гуаню не удается проснуться, ни один из его кошмаров не желает отпускать раньше времени. Каждое утро, будто с мясорубки, за редкими исключениями удачных попыток от кошмара улизнуть в спасительную бездну без сновидений. До момента появления Тяня. Еще одна обязательная остановка в списке возможных кошмаров. Тянь достаёт в школе, по сети, телефону, везде. Вездесущий и липкий. По началу сны с его участием были просто повторением тех унизительных актов насилия. Шаню подбивало чувство собственного достоинства и защищенности, от этого по утрам мутило и все раздражало. Но позже, независимо от поведения Тяня сны сменились на другого рода. Там было темно не от мглы, а от прикрытых век, жарко не от потного ужаса, а от прикосновений. Шаня по утрам мутило еще сильнее, он дрожал в чистом ужасе, однако в попытках вспомнить сон, тот забывался. Что удивительно, обычно кошмары оставались в сознании надолго. О том, что это не кошмар, Гуань старался не думать. В школе Тянь стал подозрительно отсвечивать. Не то чтобы, он начал как-то слишком много Шаня доставать, нет наоборот, даже немного успокоился, просто, как бы так сказать, будто под взгляд стал чаще попадаться? Гуань ловил себя на откровенном разглядывании столько раз, что становилось немного стыдно. Еще большо — от того, что Тянь, судя по более долгим взглядам и касаниям, будто смягчившимся рукам, все понимал. Что он там понимал, Гуань не знал и сам. Сны зверели. Шань оказывался у Тяня под боком даже когда осознанно выбирал Змея. Хэ кривился и журил, прижимаясь к стене, находясь на расстоянии, едва ли, вдоха. Хэ горячий и живой по ту сторону резонировал с настоящим. Тянь был похож моментами, так сильно что иногда Рыжему почти башню рвало, почти стирало грань. Потому что Тянь, что говорил ему о спасении, что терся доверительно головой, запускал руку в волосы, что игрался и кусался — был один в один Его Тянем, больше оригиналом чем копией даже. А потом, однажды, по привычке даже, Гуань попытался сон прекратить. Долго ошарашенно лежал, когда у него вышло. Тянь не принуждал его ни к чему даже здесь — подумалось. Он судорожно выдохнул. Даже здесь он Шаня спасал от угроз, от кошмаров. Осознание того, что он в Тяне по уши было скорее признанием отвергаемого, чем озарением. На следуюший день, даже на более позднее утро скорее, потому что уснуть так и не вышло, Шань смотрит на Тяня и будто впервые видит. Думает, как бы вел себя по отношению к нему, если бы у него не было снов этих с Тянем, не было мамы в конце концов, что любила его безмерно. Был бы он таким же изголодавшимся, желал бы так сильно любого проявления любви? Потому что — в каждом движении и взгляде Тяня это различимо. Как он продлевает всякое касание, как ищет встреч. Тут уж правда обухом по голове, осознание, догадка. Возможно Тянь в него самого тоже — по уши. Или по шею, по пояс хотя бы. Тянь щебечет сквозь налипшую полуулыбку что-то про ужин, кладет руку на плечо и заискивающе смотрит. Шань руку не сбрасывает. У него сейчас голова гудит — картонный мачо Тянь разлезается, спозлзает с настоящего, с юного мальчика, который сейчас жмется к нему, оголяясь намного больше, чем, Шань почти убежден, кем-либо. Шаню не верится, Шань не может почти что, Шаню просто страшно в такое верить. Он смотрит на Тяня в ответ, пока они доходят до класса и бросает что-то о том, что подумает. Искренняя радость, взметнувшаяся в Тяне огоньками глаз и дрогнувших плечах, Шаня просто добивает и весь урок он не думает ни о чем, следит взглядом за учителем и не запоминает ни слова. Потом становится немного легче, когда Тянь, детонатор глупых идей, подбивает его последний урок прогулять. Тянь уговаривает, лепечет и белозубо улыбается. Шаню хватает секунды этого зрелища, чтобы пойти за ним даже в ад. Гуань, правда, абсолютно точно не учёл, что Тянь потащит его к себе. Сразу. Гуань в ужасе неопределенности пытается выискать ответы в Тяне, пока они идут в магазин и едут в автобусе. Он смотрит, как тот покупает дорогущую пачку ягод только потому что Шань роняет, что любит их, как ноет о том, что хочет спагетти именно с этой конкретной курицей, как часто-часто задевает его в автобусе ногой и локтем, будто случайно. "Он почти счастлив" — думается. От того минимума, что позволяет ему Шань, почти счастлив. Шаню хочется кричать. Он готовит, идеально выдерживает и время курицы в духовке, и собственное поведение, чтобы ненароком не показать как у него крыша двинулась. Он ведёт себя идеально вымеренно по меркам обычного поведения, бросает о том, что ужин состоялся и больше он задерживаться не собирается и перебросившись парой фраз, идет на выход. Тянь устало улыбается провожая его к двери, Гуань снова думает о "почти счастлив". А потом он видит Тяня за собой в отражении трюмо и забывает как шнурки завязывать, как дышать даже. Потому что таким одиноким, уставшим и голодным, он Тяня видит впервые. Впервые в нем это отчетливо замечает. На то, чтобы стянуть кед и развернуться уходит пара секунд. -Что ты там предлагал, приставку? А давай. Тянь смотрит на Шаня ошарашенно-обрадованно. Шань думает о том, как сильно ему хочется исправить их общее "почти", и идет к дивану не оборачиваясь, потому что хотя бы в эту секунду в выражении лица Тяня сомневаться не приходится. Этой ночью Шаню ничего не снится.