Тренировка на выносливость

Ветер аккуратно мазнул по нежной ухоженной щеке теплым. Мэй сидела неподвижно, смотрела закрытыми глазами глубоко внутрь себя. Она не видела гор перед собой, огненных, что ее шерсть, деревьев у пропасти, не видела лица и беззвучной поступи человека, кого подвел ветер, подхватив его тепло, однако, она уже словно знала, кто стоит за ее спиной. Вариантов было немного. В деревне синоби она не пользовалась популярностью, и кроме её спутников активно с ней общался только маг. Однако в такой час Такао, наверняка, был дома и разбирал свитки. Девушка представила знакомую картину очень живо: множество листов было разложено на столике, создавая порядок только ему известный, только им видимый. Из этого следовало, что подхваченный ветром запах, кроме привычного чая, лесных трав и металлических ноток крови, отдавал бы ещё бумагой. Да и нечего ему было тут делать в день, свободный от тренировок с иллюзиями. Следующего претендента она выучила чуть лучше остальных. Несколько недель в дороге позволили ей это. Хотя бы в его оболочке, в маскировке внешнего мира Мэй могла уловить знакомые уже черты. Масамунэ пах бесконечной дорогой, сталью клинка, кожаным седлом и пылью из-под копыт Кирин. Выверенная поступь ронина отличалась от привычных движений гейши, но отличалась и от шагов уже знакомых синоби. Последние ходили как ёкаи — как она сама в образе лисицы — беззвучно, будто невесомо, будто оставляя себе возможность спрятаться каждый раз, когда кто-то вдруг решит обернуться на показавшийся шорох. Ветер еще раз сорвался с теплого тела гостя, очевидно подошедшего уже очень близко, еще раз задел чувствительную кожу Мэй. Древесина искусно выделанных ножен, сталь звездочек-сюрикэнов вперемешку с израненной на пальцах кожей, намокшие в утренней росе обвязки на ногах — чуткий нос затрепетал от смеси знакомых запахов. В раз запахло завядшими прелыми листьями, потревоженными его шагом. Перед глазами сложился определенный образ, от которого нельзя было просто отвернуться. Когда теплая, аккуратная, беззвучная рука легла на ее плечо, Мэй уже знала что за её спиной стоит Кадзу. — Чего ты добиваешься, лисичка? Тон его голоса она не смогла распознать на слух и тогда открыла глаза, чтобы найти подсказку в лице гостя. Глаза, кожа, губы были непроницаемыми. Мэй снова почувствовала это — страх сделать не так, как того бы хотел синоби. В последнее время его одобрение было если не целью кицунэ, то точно подгоняющим к цели бичем. Об этом кричало все ее тело, об этом кричало ее сердце, но разум — холодная голова — придерживали поводья горячности. Совсем недавно ей удалось усмирить лошадь самой, впервые обуздать живое, дикое, своенравное существо. И вот теперь она верила, что сможет совершить подобное усилие еще раз, пусть в этот раз животное было более дикое и необъезженное (сколько бы ни старалась госпожа Сумико). — О чем ты говоришь? — спросила она спокойно, переступив через дикое необузданное желание кинуться к его ногам и умолять позволить ей сделать что-то полезное для него. — Путь мести? Тренируешься сутками напролет. Когда нет своих, смотришь, как тренируются другие. Вместо сна — медитации, вместо танцев — уроки с ронином. Мэй мысленно улыбнулась проницательности, свойственной, казалось, всем синоби. Хотя может быть, это она была столь предсказуема в глазах Кадзу. — Мне не так повезло, как Сатоши, родиться в деревне синоби не удалось, — голос по-прежнему был спокойный и мягкий. Быть может медитация так сказалась на её состоянии: тело было абсолютно податливым, разум чист и спокоен, речь не выдавала и намека на волнение, необузданное желание падать к чьим-либо ногам спряталось в отведенную для него клетку и молчало, лишь иногда поскуливало, видя какие мысли ютятся с ним в соседстве. Но Мэй из всего хаоса выбрала что-то совсем нейтральное: — Это своеобразный способ выразить благодарность. Чтобы вы не думали, что я приехала сюда лишь бы переночевать и дождаться когда меня отправят в императорский дворец. Синоби смотрел прямо в глаза. В ответ его глаза сверкали холодом. — А не стремишься ты, хвостатая, войти в клан? От Азуми умело избавилась. Чонган по твоей милости освободил дом. Такао заинтересован в твоей выживаемости. Скажи, что в этом только совпадение. Мысли о дедушке Чонгане вдруг рубанули по сердцу — Кадзу знал куда давить — но так же он знал, что такое настоящие пытки и физическая боль, знал, как её терпеть. Должна узнать и Мэй. Незаметно для синоби переведя дух, дав себе передышку в два глубоких выдоха, которые тянулись как бесконечность для обоих, Мэй без намека на эмоцию произнесла: — Такао сам пригласил меня остаться ненадолго в деревне для продолжения обучения магии, ты сам знаешь, как ему это интересно. А про остальное мне даже добавить нечего: не я виновата в том, что Азуми предательница, а дедушка Чонган слишком добрый был, чтобы признать ее таковой. — Так значит, нет твоей вины в том, что она доложила о нас? — Нет. — И в том, что Чонган умер? — Нет. Долго-долго он смотрел в ее лицо, молчал, казалось, стремился что-то увидеть. Но Мэй надежно прятала даже намек на эмоции. Чем дольше они молчали, тем ярче вырисовывался в ее голове образ Азуми, склонившейся над телом старика и с одним словом на бледных губах: «Мертв». Она будто снова чувствовала, как осталась в укрытии, хотя могла так же прыгнуть и закрыть дедушку Чонгана от стрелы — её вина была. Все отчетливее она повторяла и слышала в голове голос, с которым только что ее допрашивал Кадзу, и стальные нотки в его безжалостном тоне пригвождали ее к земле, как клинки. Холод в темных глазах напротив обжигал. Руки начинали трястись от страха и волнения, но на лице ни дрогнул ни один мускул. Она молчала и продолжала молчать. Кадзу дернул уголком губ и в глазах засверкали искры веселья: — Не растерялась, неведьма. С каждым разом все более умело получается, — похвалил синоби и наконец отвернулся, тепло улыбаясь. Необузданное желание снова рвануло наружу, стремясь услышать и ощутить больше ласки, больше похвалы. Мэй подняла к лицу мужчины дрожащие руки, высвободив те из широких рукавов кимоно. — Пока что не достаточно, — произнесла кицунэ делано сухо, а затем стыдливо призналась, — каждый раз твой взгляд пугает меня до смерти. — Зачем ты раскрываешь мне все свои секреты? Я умело пользуюсь информацией об Азуми и Чонгане, тебе этого мало? Подобный своеобразный юмор Мэй научилась ценить. Когда оба отсмеялись, Кадзу выждал немного, будто оформил свои мысли во внятную оболочку, и продолжил: — Одно замечание — не думай. В твоих глазах все, что ты переживаешь внутри. Смерть Чонгана, предательство Азуми — пока ты думаешь об этом, они будут видеть и ждать, что ты расскажешь. И будут пытать не грозным взглядом, а раскаленным железом, разрезающими спину до мяса ударами палок, стальными иголками под ногтями. Смерть лучше, Мэй. Так что в такие минуты научись не думать. А лучше, вообще научись забывать, добрая. Пригодится во многих вещах. Кицунэ промолчала, да и незачем было что-то говорить в таких ситуациях. — Уверена, что хочешь работать за пределами деревни? — в который раз уточнил Кадзу. В который раз кицунэ задумалась над тем, чего ей действительно хочется. Единственное во что удалось сформировать желание, это ответ на вопрос: хочешь ли ты быть рядом со мной? — Хочу.