Часть 1
18 ноября 2021 г., 12:29
Бытует в нашем славном народце одно интересное, хоть и несколько спорное, поверье. Поговаривают, дескать, гонцу, принёсшему дурную весть, а вместе с ней и смуту, и тревогу, следует, по всем правилам гостеприимства, приличия и высоких моральных устоев, отрубить голову, никак иначе.
Быть может, дело в том, что уходит эта дивная традиция глубоко под землю – к корням первых деревьев, у истока которых, по преданиям Древней религии, стоит в наши дни весь мир. Говорят, что так началась история всех народов и существ, которые и поныне населяют земли, как бы далеки они ни были. В любом случае, сегодня не станет поднимать архивы городской библиотеки и ворошить пыльные полки нашей памяти, только ради того, чтобы убедиться в подлинности очередного поверья и сказа. Да и голову нашему гонцу отрубить, мягко говоря, совсем непросто. Можно запросто лишиться собственной в сим процессе. А уж коли учитывать ещё боевой и, в общем-то, весьма кровожадный дух гонца… Не советую, ни в коем разе. Вспомяните моё слово: ярость женщины незряча и безжалостна.
– Мы должны убить его!
Боги праведные, дайте же мне сил и смирения, дабы обуздать эту дикую девицу и как следует охладить её пыл.
– Это не решит проблему, - вмешался голос юного, но, по всей видимости, весьма смелого юноши. Хм, а я ведь не верила в его стойкость до последнего момента. Отважно. Глупо, конечно, но отважно. Возможно, в его случае – это идёт рука об руку, неизменно. Иногда он напоминал мне моего младшего брата и, порой, мне хотелось по-матерински уберечь его от невзгод и необдуманных поступков, сейчас это был его вполне осознанный и, так необходимый мне выбор сторонника в этом безумном споре. Да и, чего уж там, правду говорят: «мужчина – это мальчишка, который случайно дожил до своих лет первой бороды и седины». Так будь же на то воля богов. Или случая. Тут уж как повезёт.
– Да и смерть одного проблему не решит, - вовремя заметил Керидвейн.
Я оживилась и на мгновенье перевела на него взгляд, полный удивления и нескрываемого недовольства. Ты, на чьей стороне, паршивец? Это всё начинает меня утомлять.
Первая девица, высокая и белокурая, до того статная и тоненькая, как листочек, с невозмутимой уверенностью встала из-за стола, хлопнула по нему ладонями (не ушибла хоть, дурёха?), и переводя дух, замерла, только лишь мотнула головой и волосы её, алебастровые, точно первый снег, посыпались ей прямо на глаза, прикрывая лицо.
– Вот и решили! Убьём от мала до велика, всех, кто там был и слышал его.
Я, до сих пор, прятавшая лицо в ладонях, дабы иметь возможность хоть на пару секунд прикрыть глаза, не выдать своей немыслимой усталости, скрыть своё раздражение от остальных, не выдержала такого напряжения и встретилась своими глазами с Эйрин. Сейчас, в момент злости, очи её казались мне настолько тёмными, что с трудом виднелся зрачок на фоне радужки. Мы так и застыли: она стояла, опиравшись руками о стол, тем самым, как бы, между прочим, возвышаясь над остальными, сидящими за ним, и я, сидевшая на другом краю, ища опоры локтям на столешнице, – для рук и для головы, - лежа подбородком на сцепленных, сжатых в кулак, пальцах. В то время как весь её стан выражал негодование и призыв к действиям, я же наоборот, являла собой персону, полную равнодушия и скуки. Я выжидала, той поры, когда она даст волю своим эмоциями и вдоволь поманерничает, раз уж так ей того хотелось.
Но её приподнятая, выгнутая дугой бровь, словно спина озлобленной кошки, взывала меня к правосудию и голосу. Повторюсь: зря.
– Ты безумна, Эйрин. Массовое убийство не даст нам мирного существования. Как знать, кому ещё он проболтался? Да и, в конце концов, скажи-ка мне на милость, давно ль ты стала верить нетрезвым рыцарям, кие склонны к преувеличениям собственных подвигов и заслуг. Они готовы наплести что угодно простым крестьянам, пред тем выманив у них монетку другую аль выпивки кружку?
Белокурая притихла. Боги услышали мои мольбы, ой ли? Пользуясь этим прекрасным, столь редким случаем её молчания и смятения, я продолжила:
– Такие действия не останутся незаметными, да и безнаказанными тоже. Лишь спровоцируем простой люд, до добра это не доведёт.
Вдруг, ноздри Эйрин Дархлем расширились, дыхание участилось, глаза стали стеклянными, а губы дрогнули в ухмылке. Со всей силы оттолкнувшись от своей точки опоры – стола – она вдруг развернулась на каблуках, схватила тяжелый деревянный стул, щедро обшитый бархатом и, с силой, неподвластной такой хрупкой и нежной девице, метнула его в стену. Звук удара раздался эхом, сотрясая воздух, а стул разлетелся на части, поднимая пыль, что годами собиралась в обивке его подушки. Да, много задов она повидала в своё время, да таких упитанных, что не стыдно было бы и самому прочному стулу развалиться под их баснословной тяжестью. Норов названной принцессы оказался куда тяжелее королевских седалищ. Она так и осталась стоять спиной ко мне, обрывисто и тяжело дыша, сжимая руки в кулаки с силой, что оставляла на нежной, белоснежной коже вмятины, кровавые следы-полумесяцы. Её плечи задрожали, казалось бы, в рыданиях, но нет, саркастичный смех, полный ожесточения и безысходности, наполнил собой пустоты зала, и от этого присутствующим становилось чуточку дурно. Эйрин горделиво вздернула подбородок, отбросив тонкими пальцами несостоявшегося музыканта, прядь белокурых волос, и медленно повернулась в мою сторону.
– Добра, Дейрдра? Ты полагаешь, что мы можем ожидать его от них?! Не говори мне о безумии, раз считаешь, будто люди – благоразумны.
Керидвейн, на манер старшего брата, встал и уверено подошел к разъярённой девушке.
– Убить всех – это не самое разумное решение. Мы должны найти другой выход. Для начала, как минимум, Дейрдра права, мы должны понять, правдивы ли слухи.
Что ж, утолю всеобщую любознательность на фоне бранчливых некровных сородичей.
Начнём с того, пожалуй, что компания собралась на редкость сумбурная и оттого совершенно недружная. Фатум и долг свели нас воедино, да только при всём том, достичь консенсуса, гармонии, взаимопонимания и согласия у нас, конечно же, не вышло. В целом, наша братия, как мне кажется, уже заведомо была обречена на провал. Где-то боги допустили осечку в этом непростом и, всё ещё непонятном для нас, замысле. Дело пахло керосином, а от Эйрин несло порохом. Всегда ли она была … такой? Вероятность имеет право на существование. Она – представитель знати, не голубых кровей, конечно, но характер не иначе как дворянский. Стоит отдать должное, что манеры, в большинстве своём, так же чинно соответствуют её происхождению: она образована, в отличие от большинства простых горожан, руки её не знали тяжкого труда и не поднимали ничего, казалось бы, тяжелее подола собственного платья. До того она была изящной, тоненькой. На бледном лице контрастно выделялись янтарные очи в светлом, но густом веере ресниц, выделялись и губы: верхняя губа тоненькая, с четким контуром, а нижняя, что несколько нетипично для северянки, коей она, в общем-то, и является, наоборот была достаточно полной; и, когда щёки девушки наливались румянцем, то это обязательно касалось и губ, приобретавших столь соблазнительный, для юношей, оттенок, походивший на эффект покусанных или зацелованных губ. Волосы всегда убраны в безупречную прическу, почти всякий раз разную, но собирала она их самостоятельно. Прислуга у нас тут не водится. Меня изумляло то, что, невзирая на всю высокопарность и замашки вредной, маленькой и капризной девчонки, порой она вдруг оказывалась вполне зрелой и разумной девушкой, но не в настоящее время. Сейчас я видела в ней ребёнка, которого когда-то обидели или жестоко обманули, толкнули прямо в шипастые, колючие кусты шиповника, вместо того, чтобы поиграть. Ну, а рядом с Керидвейном она и вовсе казалась беззащитной маленькой девочкой. Он был полной её противоположностью, что неудивительно, ведь всё наше родство – исключительно названное; по большому счёту, мы и знать не знали, подлинны ли имена, каковые мы назвали друг другу да есть ли хоть толика правды в тех историях, о каковых мы поведали когда-то. В ночь, когда родилась новая – совместная. Мы верили друг другу на слово, и то слово было священно, ибо промолвлено пред ликом Забытых Богов. Позабытых людьми, но не нашими праотцами. Это было одна из тех немногих вещей, что нас объединяла и связывала. Кто мы мог подумать. И чем старше был представитель нашего круглого стола, тем крепче была его вера.
Керидвейн Деорадханн был самым старшим из нас; впрочем, это угадывалось по незначительной, но такой заметной седине, что серебром блестела на фоне чёрных, как вороново крыло, волосах. На солнце они имели перелив от тёмного фиолетового оттенка до индиго. Он и сам походил на ворона: всегда в черных или тёмно-серых одеяниях, он скорее был тенью, нежели человеком, особенно, когда прятал лицо в высоком вороте своего пальто, такого тяжёлого, плотного, из добротного видаарского драпа. Однажды, он перекинул его на спинку стула и тот, как и следовало ожидать, рухнул вместе с его верхней одеждой. Помню, как он, вместо того, чтобы чертыхнуться или выругаться, просто-напросто еле слышно вздохнул и спокойно поднял его с пола. Мне стало интересно, как далеко зайдёт его невозмутимое спокойствие, если даже сейчас, в момент раскола нашего «братства», на его лице не дрогнул ни один мускул. Не хотела бы я прочувствовать на себе гнев столь терпеливого человека. Такие люди, как он – словно пороховая бочка, на которой всякие дураки сидят сверху и болтают ногами, при этом, забыв обо всяческих инстинктах самосохранения, чиркают по её стенкам не то кремнем, не то настоящим огневом. Вот уж про кого в действительности стоит сказать: «Не будите зверя!».
То ли дело Модред, который весьма походил на того самого, дразнящего смерть, дурочка. Однако не стоит делать поспешных выводов относительно сего юнца, ибо сердце его велико и вмещает в себя столько любви, сколько не вместил бы весь мир. Мальчишка юн, чаще всего ведёт себя словно малец, да только развит он ой как не по годам, да при желании даст прикурить ещё тем белобородым старцам, возомнивших себя великими старейшинами и любомудрами. Как я уже отмечала, походил на моего младшего брата. Мечтатель, идеалист, за любую работу готов браться, лишь бы заработать честным, непосильным трудом. Как-то признался, как будучи ещё совсем мальчишками (казалось бы, много ль зим с тех пор прошло, коли он даже ростом особо не удался, едва меня выше!), они попытались немного подебоширить, да хотели умыкнуть не хлеба булку с орехами и зерном, что обычно готовила в праздничные или урожайные времена их тётка-опекунша, а целый грушевый пирог, да винограда спелого с местного рынка. Ох и долго он, после порки розгами и нагоняя кулачного, на пироги-то смотреть не мог. Как отлупили тех, кого поймали, а поймали, ясное дело, не всех воришек, так и отшибли засим ему всяческое желание дурным делом на своё смертное и столь хилое существование с хлебом зарабатывать. Жаловался только на то, что всерьёз не всегда его воспринимают, худенький удался как оленёнок, не всякую работу могут поручить, да понапрасну, потому как паренёк на редкость ловкий, пронырливый; а страсть к жизни и приключениям заставят его любую задачу выполнить, даже ту, что должна была, казалось бы, непосильною ношею на худой шее повиснуть. Да крепче он был, нежели казался. А иначе духу бы его здесь нынче не было, в этом зале и в этот тёмный час.
Непростые в наши дни времена пошли, опасные, а вследствие того и держаться нужно было гурьбой, да приглядывать друг за другом, спины прикрывать. И вести себя тихо, мирно, не пробуждать бесполезной шумихи и не притягивать к себе никакого излишнего внимания. Интерес со стороны нам был без надобности. Мало ли тех, кто за вознаграждение щедрое готов пойти на риск и закружиться в летальной пляске с ужасным, неистовым и… может статься, даже несуществующим, монстром. Есть или нет, но от одного упоминания о нём кровь стынет в жилах.
Да только жадный до власти, почестей и зрелищ, государь, удумал этого зверя не просто-напросто (да так ли это лёгко?) убить, раз уж никто, разумеется, с этакого поручения так и не возвратился. Отнюдь. Это боле не интересовало, не волновало алчный ум Его Величества. Другая жажда проснулась в нём, куда дурнее и голоднее – жажда обладания. Стало быть, решил он, что ему надобно заполучить животинку диковинную в свои цепкие, липкие от крови и жира, лапища. То ли уже маразм старческий брал верх над остатками и без того больного разума, то ли треснулся о ветвь, засмотревшись куда, на своей неудавшейся охоте на фазана, что была на минувшей неделей. Непонятно, что спровоцировало сей мыслительный процесс. Но повеление, якобы, поступило. И все, кому ни лень, теперь напрягаются, изводятся, мыслями себя терзают, изворачиваются всячески, чтобы хитрость какую найти, аль изобрести и заковать в кандалы, да как-то вопрос с полымем смертоносным обойти не помешало бы. Скверно выйдет, ели же зверина венценосца как углядит, так и поджарит, на манер раскормленного, сытого от хорошей жизни, кабанчика. Есть скромное предположение, что такой исход не так уж и многих опечалит. Однако рисковать собственной шкурой не хотелось бы. О том и спор незапланированный сложился.
Я возвела глаза к своду небес, видневшемуся из высоких окон зала, отчаянно пытаясь сыскать там совет. Да углядела только, как мелькнуло невзначай крыло пролетающей мимо птицы. Голова начала раскалываться, в висках запульсировало и ком подошёл к горлу.
– Довольно, - голос мой звучал тихо, но неожиданно низко. Полу-рык заставил Эйрин шумно втянуть носом воздух, точно набираясь сил и дерзости для ответного рывка. Но я не намерена больше выслушивать её умалишенные капризы, которые всех нас загонят, если не в могилу, так в клетку. – Ты не привела ни единого благоразумного решения за всё это время. Ни доводов, ни аргументов. Я не намерена подвергать опасности всех нас.
Она вдруг ринулась на меня и застыла в нескольких шагах. Предусмотрительно.
– С каких это пор ты решаешь, как нам быть?
Керидвейн попытался было поднять руку, чтобы что-то сказать, но я, возмущенная самоуверенностью и дерзновенностью нашей окрещённой дворянки, не предоставила ему такой возможности.
– С тех самых пор, как стало ясно, что ты – обыкновенная избалованная девица, невесть каким образом, оказавшаяся среди нас.
Я знала, что слова могут ранить сильнее стали. Она резко дёрнулась, отвернула лицо, как от пощечины и снова вздрогнула.
– Ты не смеешь подвергать сомнению чистоту моей души.
– Да, безусловно, иначе тебя бы здесь не было, но я отчётливо вижу тлен, чёрствость твоего сердца, и больное помешательство твоего рассудка!
– Как и все мы, - тихо добавил Модред. – Что с тобой не так, Эйрин?
Он сидел, закинув ноги на стол, растянувшись на своём кресле и скрестив руки. Этакое проявление бунтарства.
То, что происходило вслед за этим, я запомню на всю свою жизнь, какой бы длинной аль короткой она ни была.
Свечи в фонарях мелко задрожали, точно как от дуновения ветра, при всем при том, что ни ветер, ни даже лёгкий сквозняк, не мог сюда проникнуть. Но холодок я почувствовала на своей собственной коже. Все почувствовали, судя по тому, как резво Модред скинул ноги со стола и начал встревоженно озираться по сторонам. Кэридвейн нервно сглотнул, и челюсть его прочно сомкнулась, а зубы скрипнули, зрачки небесно-голубых глаз непривычно расширились и тут же сузились, фокусируясь на чём-то незримом, но осязаемом.
– Вы и в самом деле хотите знать, что именно со мной не так?
Я издала тяжелый вздох. Неужели мы к этому пришли.
– Ради всех богов Древней религии, Эйрин, да!
– Богов?! – голос её прозвучал… Незнакомо. Громкий, непривычно низкий, раскатистый и как будто задвоенный эхом.
Она обернулась и я, интуитивно, попятилась. Я не верила своим глазам.
Эйрин приоткрыла затвор своей сущности, и я увидела то, что скрывало её миловидное девичье личико: шрамы рассекали добрую левую половину её лица, они паутиной плелись ото лба, касались области глаза, рассекали веко и доходили до самого подбородка, минуя лишь уголки губ. Больше всего досталось щеке и нижнему веку, там кожа самая нежная и она стала похожа на скомканный лист бумаги.
– Где были твои боги, Дейрдра, всё это время? Где они были, когда твой брат, твоя последняя кровь, простилась с жизнью? Где были боги, когда была твои родители, бросили тебя, Модред, а опекуны были жестоко убиты собственным топором? Где были боги, когда горела земля Кэридвейна и никто, никто не пришёл к ним на помощь! Зола и прах – вот, что там осталось. И что от нас останется, если мы так и будем сидеть сложа руки.
– Мы не единственные, за кем приглядывают боги, Эйрин. – произнес Деорданн.
Он уже давно отстрадал своё по родной земле и понял, что дом – не там, где ты родился и вырос, дом там, где ты сам того пожелаешь. Возделывай землю, строй жилище, скармливай скот и расти потомство, раз на то есть твоя воля и охота, но всегда помни о том, что судьба может быть жестока, а лорды-завоеватели жестоки стократно. Его народ до последнего отстаивал свои границы и честь, но неотступный захватчик решил лихо ускорить битву и огненные стрелы устремились в сторону их домов, полей, но самую предательскую роль сыграл сарай возле фермы, доверху заставленный заготовленным на зиму сеном и сухостоем. Он горел и разгорался так яро, как огромный жертвенный костёр. Жертва была принесена в ту ночь, да только боги, и в самом деле, не увидели, как он полыхал, как искры взмывали к небу, как рушились дома, как валились стены и крыши на людей, детей; не услышали боги и душераздирающих криков умирающих стариков, терзаемых долгой и мучительной смертью на закате дней. Большинство даже не смогли спастись побегом. Кэридвейн рассчитывал на то, что так же боги закроют зеницы свои на жар, охвативший вотчину того самого лорда, что безмятежно дрых в своей постели, нагретой теплом тела его молодой жены. Поджог был спланирован столь искусно, что никто так и не выискал концов. А ведь стоило, всего-то, дать крепко охмелеть его охране и, напевая песни, вместе с ними прогуляться по погребу, в поисках добротной выпивки, как бы меж делом, пролить пару бутылок по пути да проткнуть иарланской сталью несколько бочек. Деорданн сыграл честной монетой, не прибегнув к своим… полномочиям.
– Да чтоб вас! Неужели вы не понимаете? Мы избраны, мы – не просто смертный люд! Старые боги давно позабыли об этих землях и покинули нас. Теперь мы – новые боги!
– Эйрин! – я перешла на крик. Головная боль не угасала, а с ней росла и моя раздражительность. – Мы не вправе называть себя богами! Мы были рождены из плоти и крови, как и все люди, как и весь наш народ. Если уж мы и избраны, то явно не для того, чтобы убивать. Мы должны беречь свой народ! Люди… - она бесцеремонно оборвала меня.
– Люди? Опять ты о них? Посмотри на меня, - и снова этот голос. И снова это ощущение тревоги нахлынуло на меня. Я почувствовала, как покрылась мурашками, однако, взглянув на свою руку, я увидела, как под кожей вырисовывалась чешуя…
Моё яство воспринимало Эйрин как угрозу, и теперь оно просилось наружу.
Я снова взглянула на её лицо, и мне стало не по себе. Она вскинула руку и прислонила её к лицу.
– Смотри, Дейрдра, что со мной сотворили твои людишки! Вот, единственное, на что они способны – разрушать, захватывать, пленять!
На указательном пальце блестело серебряное кольцо на две фаланги, с имитацией когтя. Если раньше я полагала, что это просто диковинное украшение, то теперь была твердо уверена в том, что пальца там нет.
– Это то, что сделал со мной мой народ! Они увидели меня и со страху решили поскорее меня прикончить! Я не сделала им ничего! Не причинила никакого вреда, я лишь прилетела, дабы убедиться в том, что дорогие и близкие мне люди – в добром здравии, а вместо этого, я получила целую охапку стрел и одно копьё прямо в глаз, он рассёк мне лицо, но чешуя отбила удар, что мог стоить мне зрения.
– Они боялись тебя!
– Так пусть продолжают бояться! Эти ублюдки не оставили меня в покое, даже тогда, когда я убралась прочь. Я больше не могла явиться в свой собственный дом, потому как получила свою первую глубокую рану на лице и она не зарастала. Я была изуродована. Я чувствовала себя так, словно надо мной надругались. И я бежала. Так далеко, как могла. Несколько раз я оборачивалась по зову долга и снова просыпалась одна, в подземелье, в куче животного меха и холодного золота. Я пыталась уйти оттуда, но каждый раз возвращалась против своей воли. И вот, в очередной раз, они подсекли меня… Объявили охоту! Я не спала и не ела больше двух недель, я ослабла настолько, что позволила им поймать себя.
Эйрин, погруженная в тягость воспоминаний, охватила себя руками. В этот раз я не посмела вставить ни слова.
– Они набросили мне кандалы на шею, пробили крыло, - боль снова пронзила её, она закрыла глаза и слеза скатилась по щеке, огрубевшей от многочисленных шрамов и порезов. – Заносили топоры и мечи, снова и снова. Я не сопротивлялась, мне было страшно, прямо у моего лица были люди, которых при былой жизни я знала и любила. Я могла запросто скинуть их с себя и сжечь! Отпугнуть их огнём, да, но кто-то бы точно попал под раздачу! Да только страх причинить им вред сковывал меня куда сильнее всех тех оков, которые они накинули на меня.
Она подняла глаза. Совсем почерневшие от злобы.
– Даже пытались махать факелом перед моим носом и поставить на мне клеймо, как на какой-то кобыле! – закричала она и вдруг засмеялась. – Меня! Огнём! Ха, глупцы. Вот только какие-то проклятые топоры таки позволили им надорвать мне коготь – пошла сильная трещина и надрыв дошёл до самой фаланги, задев мягкие ткани. Это и стало последней калпей… Я сбросила с себя всё и всех. Закрыв глаза, дохнула на них пламенем и тут же развернулась прочь.
Вот и раненое дитя.
Я подошла к Эйрин, в надежде утешить её. Взяла её руки в свои. Она поёжилась от такого жеста.
– Ты сделала то, что должна была.
Белокрылая поморщила лоб и насупила брови.
– Ты всего лишь хотела навестить родных. Ты не знала, что исход будет настолько ужасным. И ты должна была спасти свою жизнь. Вот видишь, - я попыталась слабо улыбнуться, – ты ведь не истребила свой народ. Ты лишь защитила себя. У тебя не было выбора.
– Нет. О чём я порой сожалею, - она вырвала свои руки из моих, и задрала голову.
– Они никогда не смогут тебя принять, ты же понимаешь это. Они будут либо восхищаться, либо бояться, а скорее всего и то, и другое в одночасье.
– Что ж… Когда-нибудь, я попытаюсь снова предстать пред ними, и если они не смогут принять и полюбить меня такой, какая я есть, то я обрету тепло и сердца своего народа ценой их жизней.
Сумасбродство, помешательство, большой риск!
Я не могу поверить, что слышу такие речи из уст столько миловидной особы. Конечно, я не могу представить всю её боль, отчаяние и горечь потерь, которые она пережила на своей собственной шкуре, но разве мщение и смерти это убаюкают её ярость? Разве месть – принесла кому-то истинное счастье и облегчение? Нет, это только пробудит её кровожадность и даст ей мнимую власть, безумную и слепую. Мы лишь уподобляемся всей низменности нашего обидчика, когда хотим отомстить за содеянное преступление.
– Эйрин, - я предчувствовала, как лишаюсь с ней всяческой связи и остатков собственного самообладания. А вместе с тем, угасала, как остывшая в костре зола, и моя надежда.- Порой, даже боги милостивы.
Она лишь ухмыльнулась мне в лицо. Эйрин взмахнула головой, водопад волос ниспадал на её лицо, а когда она тут же подняла его и обратила на меня свой взор, то от чудовищных отпечатков прошлого не осталось и следа.
– Но мы-то, - она сверлила меня взглядом, а моя мигрень нарастала и ныла, как натянутая тетива, – не боги!
Стрела была выпущена и устремилась прямиком в мою душу.
Бой был проигран. Впереди нас ждала война.
