Встречаться врозь

«Езжай домой». — говорит Джеймс Минди. — «Поспи, побудь с девочками. Ты им сейчас тоже нужна. Я останусь с ним». Это первый раз, когда он лжёт, технически говоря чистую правду. И ему не стыдно — ровно до того момента, когда он слышит в ответ: «Спасибо». Когда она уезжает, Джеймс выжидает десять минут, сидя в своём кресле в углу, а потом пересаживается в другое, рядом с изголовьем постели Ричарда, то самое, из которого Минди не вылезала последние двое суток. Согретое теплом её тела, оно постепенно остывает, и к тому моменту, когда он садится, это лишь самое обычное кресло. «Привет, Хомяк», — произносит он. — «Это я. Джеймс. Джеймс Мэй». В перерывах между частыми визитами медперсонала он читает Ричарду вслух: старые статьи из Telegraph, рекламки автопроизводителей, которые обнаруживаются в карманах, даже главу из романа Мэйв Бинчи, забытого мамой Минди. Взгляд случайно падает на медицинскую брошюру о травмах головы — ту самую, что довела Минди до слёз. Когда поток заготовленных заранее обезличенных слов иссякает, он рассказывает Ричарду о том отвратительном подобии чая, что предлагают в больничном буфете (на вкус как холодный компост), о том, какая была погода за окном в последний раз, когда Джеймс обращал на это внимание. «Считай это угрозой». — говорит он. На часах 2:46 ночи. Глаза сухие и воспалённые, словно он часами ехал через песчаный карьер на кабриолете. — «Лучше бы тебе проснуться, Хомяк, или я тебя утомлю — до слёз». Может, он снова возьмётся за чтение тех идиотских описаний концепт-каров. Для пациентов в коме хорошо слышать голоса — так сказали врачи. Ну, если точнее, они сказали, что это предположительно хорошо. Навредить это никак не может. Ричарду, затерянному где-то внизу шкалы комы Глазго, ничто уже не навредит. Даже боль теперь не волнует его. Он не шевелится. Шевелятся машины, помогающие ему дышать, они считывают жизненные показатели своими идеально настроенными сенсорами, пищат и жужжат. Неутомимые и непоколебимые. Джеймс же думает о другой машине, Вампире (ох уж эти шуточки Вселенной), сделавшей это с Ричардом. Гадает, чинит ли её кто-нибудь. Заменяет разбитые детали, соединяет по новой провода, чтобы та восстала обратно из гроба. В худшем случае они соберут новую, точно такую же или даже лучше. Сейчас Джеймс ненавидит машины. Они вызывают одно отвращение, эти инженерные совершенства. Ему не хочется больше никогда в своей жизни садиться за руль. Если бы он сел за руль Вампира, он бы погиб. А с Ричардом всё бы было в порядке. «Ричард», — зовёт Джеймс. — «Ричард, просыпайся». Он пододвигает кресло ближе к постели и внимательно оглядывает лежащее на ней тело, даже более неподвижное, нежели он представлял, узнав, что мужчина без сознания. Голова Ричарда вся забинтована, но его руки лежат на простынях. Пальцы чуть выгнуты, намекая на деформацию кисти, которая произойдёт — может произойти — если у Ричарда будет атрофия мышц. Джеймс касается подушечкой пальца костяшки над запястьем, задерживает дыхание, и снова делает вдох, отсчитывая про себя двадцать или тридцать гудков аппарата ИВЛ, а потом накрывает своей ладонью холодные пальцы. Это не то, чего он хотел. Не так себе это представлял — крохотная деталь, о которой он позволял себе думать, зная, что никогда больше не должен фантазировать о том, чтобы касаться Ричарда интимнее, чем сейчас — рука в руке, в полной тишине — как не должен больше смотреть ему в глаза, работать с ним или даже быть ему другом. Это не то, чего он хотел, и от этого бросает в дрожь. От ощущения ладони Ричарда на глаза наворачиваются слёзы. Он касается обручального кольца — тонкое недорогое украшение, появившееся задолго до успеха Топ Гир и покупки Порше 911. Джеймс иногда представлял себе, что его нет, что Минди уехала куда-то в Италию или Австралию — навстречу счастливой, но далёкой от них жизни, что препятствие устранено. Теперь, увидев то мрачное, усталое выражение её лица, смазанный макияж и обгрызенные до красноты ногти, он никогда больше не сможет думать об этом. Она поблагодарила его. Она поблагодарила его за то, что он остался. Ты такой замечательный друг. «Просыпайся, Хомяк», — говорит Джеймс. — «Мы скучаем по тебе. Твои девочки. Твоя жена. Даже Кларксон. Ему не с кем будет шутить про низкий рост. В ближайшее время возьмётся за меня, этого нельзя допустить». — он приподнимает руку Ричарда и прижимает к своей груди. — «Я скучаю по тебе. Боже, Ричард. Просыпайся, поправляйся, приезжай ко мне чинить мотоциклы. Мы будем друзьями, очень хорошими друзьями, я не буду… я перестану…» — он никогда не хотел, чтобы с Ричардом случилось что-то плохое, никогда не надеялся на развод и на какой угодно уровень одиночества, который бы привёл Ричарда к нему. Воображать — не значит желать. — «Поправляйся. Не оставляй нас». Если Джеймс сможет перенаправить свои надежды, устремить их к одному-единственному горизонту, отбросить все прочие желания… что тогда? Вознаградит ли его Бог, в которого он всё равно не верит, оставив Ричарда в живых? Глупо. Из-за Ричарда он думает о глупых вещах. Он всегда так или иначе выставляет себя дураком из-за Ричарда. «Просыпайся», — шепчет он. — «Просыпайся». Прижимает к себе ладонь и, не чувствуя ответного движения расслабленных мышц, понимает вдруг, что ждёт дешёвого патетического чуда. Разве здравый смысл не должен был предупредить его? Разве он не всегда знал, что не может надеяться на большее со стороны Хаммонда, что всем его мечтам суждено вспыхивать и тут же угасать, рассыпаясь пеплом на ветру? Он кладёт руку Ричарда обратно на постель, но не отпускает её. Друзьям можно так делать. Джереми делал так, когда приходил. Через некоторое время приходит медсестра с обходом — но занимается она в основном приборами, не самим Ричардом. Работает, сохраняя сочувственное молчание, и на прощание гладит Джеймса по плечу. «Вам нужно пойти домой и отдохнуть. Если что-то изменится, мы Вам позвоним». Она, должно быть, приняла его за члена семьи, вот только из больницы позвонят Минди, не ему. «Да, скоро пойду». — Джеймс лжёт. Это всё, что у него есть от Ричарда, эта долгая ночь, которую он вовсе не желал. Неподвижная ладонь в его руке. Это такая малость, пожалованная ему горькой судьбой, и он принимает её.