Старинный роман.

В небольшой гостиной, заставленной предметами роскоши, китайскими изделиями и редкими диковинками, две женщины беседовали перед большим камином, при свете лампы, проливавшей мягкий и ровный свет сквозь матовый шар. Эти две женщины были молоды и красивы; обе изысканно одеты, но эксцентричность их туалета, странность их непринужденности, беспечность, царившая в их позах, бесстыдство, с которым они украшали дорогими кружева великолепные ткани, — все это выдавало то двусмысленное положение, которое они занимали в обществе. — Он действительно хочет жениться на вас, — произнесла одна из двух женщин. — Тебя это удивляет, — ответила другая. — Но, мой дорогой друг, это все, что мы видим в наши дни. С тех пор как бог Лингот заменил великие чувства чести и добродетели, которые когда-то были распространены, люди больше не беспокоятся о нашем прошлом, они женятся на нас без угрызений совести; самые большие семьи открывают перед нами свои двери обеими руками, и скоро мы будем иметь преимущество над честными женщинами. — Так ты скоро станешь графиней? — По крайней мере, это зависет лишь от меня. — Ты бы колебалась? — Я не колеблюсь, я отказываюсь. — Не может быть! — Смотри сами. Последняя подошла к лампе и прочла вслух следующее: «Благодарю тебя, мой благородный и великодушный Альберт, благодарю тебя за доверие, благодарю тебя за жертву! Но это доверие я хочу оправдать, и такую же жертву я отважусь повторить. Носить ваше имя, соединиться с вами вечными и священными узами; ах! Видит Бог, это была моя самая прекрасная мечта! Что ж, от этой мечты, осуществление которой зависит от меня, я отказываюсь в интересах вашего спокойствия и вашей чести. Ваша семья права. Альберт, я не та женщина, которая вам нужна, и никогда, торжественно клянусь, я не соглашусь на союз, который станет для вас причиной сожалений и разочарований. Ваш друг, «Паола А.» — Ну! Нинетт, — усмехнула Паола, — что ты теперь скажешь? — Великолепно! Но лишь прекрасно звучит в романах, — ответила Нинетт, — но признаться, в обычной жизни подобное величие души… — Дурочка! — возразила Паула, пожимая плечами, — я же замужем! — Ах! Ба! Тогда я понимаю. Но где же он, этот муж, о котором я слышу впервые? — Он далеко отсюда и находится в очень печальном положении, — ответила Паола с загадочной улыбкой. — И этот бедный граф проглотит твоё благородное величие духа, как пюре! Вот тот, кто вас полюбил! — Это способ заполучить их, моя дорогая. — О, ты знаешь толк в мужских сердцах. Но ты не рассказываешь мне о своем Гекторе. — Я жду его сегодня вечером. — У тебя все по-прежнему с ним благополучно? — Я думаю, он неизлечим. — Я удивлена тобой. Что у него есть такого, чего нет у графа? — Я точно не скажу. Возможно, несколько пороков. — Странное превосходство. — Моя дорогая Нинетт, я высказала отчаянное замечание, что мужчина может обладать тем неотразимым шармом, который очаровывает и теряет нас, только если он не претендует на приз месяца. Добродетельного мужчину можно любить искренне, но он никогда не вызовет сильной страсти; женщина испытает с ним сладость любви, но никогда не познает ее исступления. Настолько, что участь идеального честного человека здесь, на земле, кажется весьма ничтожной. Он находит удовлетворение в невинной радости от отражения своей добродетели; этого достаточно для его нужд. — Я как раз подумала об этом, — сказала Нинетт, — пока у тебя есть Гектор, ты будешь радостно меня выпроваживать. — Я подобных слов не говорила; но, наконец, я не собираюсь тебя удерживать. — Ты уверена в двух своих слугах? — Совершенно. —  Достаточно ли они преданы? — Более того, у них есть собственный интерес, и поскольку я щедро плачу… — Это все равно, у вашего кучера лицо, которое мне не нравится. Он ведь недолго у тебя служит? — Не больше месяца. — И ты уверен в нем? — Я уверена, что он любит деньги, и, скажу тебе, мне этого довольно. — Я не буду желать тебе удачи, потому что фортуна обошлась с тобой так хорошо, что больше пожелать тебе и ничего нельзя. — Прощай, Нинетт, — сказала Пола, провожая подругу до двери, — ты знаешь, что я жду тебя завтра к обеду? — Конечно, с радостью. Когда Нинетт ушла, Паола возвратилась и села напротив дивана, достала из кармана письмо и посмотрела на него. В нем были такие слова: «Дорогая возлюбленная, Сегодня в десять часов вечера я буду у твоих ног. ГЕКТОР. Молодая женщина взглянула на часы: они показывали девять часов. — Еще час, — прошептала она. И только она успела договорить, как раздались два осторожных стука в маленькую дверь в углу комнаты. — Уже! — пробормотала Паола, сияя. Она также добавила, когда пошла открывать дверь. — Мне все равно, это неосторожность, за которую я его отругаю. Если бы Альберт был бы здесь… Она открыла дверь и сказала своим самым ласковым голосом: — Входи, моя прекрасный соловей, только в другой раз… Внезапно она вскрикнула и отскочила назад, ее взгляд с невыразимым чувством ужаса и страха устремился на человека, которого она только что впустила. Перед ней возник мужчина лет пятидесяти, одетый в обычные лохмотья бродяги: синие полотняные штаны, усыпанные лоскутами, синеватый холщовый халат, почти черный от грязи, шляпа, вся измятая, испачканная, продырявленная, почерневшая, край которой держался только за счет блестящей грязи, которой она была покрыта, с крюком в руке, а на спине — капюшон, облепленный всевозможным мусором. Сильные черты лица, кирпичного цвета кожа, фиолетовый нос, сверкающие глаза и длинная, грязная, желтая борода делали этого человека ужасным и отвратительным. — Боже мой! — заикаясь, произнесла молодая женщина, когда смогла преодолеть эмоции, которые сначала её сковали, — кто вы, сэр, и как вы оказались в моём доме? — Как я оказался в вашем доме? — ответил оборванец, скрестив ноги и положив руку на свой крюк, — Но, прекрасная леди, я здесь появился самым естественным образом, и вы знаете это лучше, чем кто-либо другой: это вы открыли мне эту дверь. — Но, — сказала Паола, тщетно пытаясь скрыть свой испуг, — откуда вы знаете эту дорогу и что вы здесь делаете? Вместо ответа оборванец посмотрел на молодую женщину с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Мадам, — сказал он наконец, — вы читаете хоть иногда газету «Gazette des Tribunaux»? Сама не зная почему, Паола вздрогнула от столь простого вопроса. — Сударь, — ответила она, — я не понимаю, что вы имеете в виду, и прошу вас покинуть мой дом. — Я уйду, не сомневайтесь, но чуть позднее, — сказал оборванец, — когда сделаю то небольшое дельце, ради которого я сюда явился. Паола видела в каждом слове этого человека какой-то размытый смысл, но пугающий своей туманностью, и не могла приписать такому человеку ничего, кроме зловещих намерений; она медленно отступила к шнуру звонка, который висел у нее за спиной. Но при каждом шаге к этому шнуру, в котором она видела свое спасение, она трепетала, боясь, что бродяга, поняв ее замысел, бросится к ней, чтобы помешать ей. чтобы помешать ей осуществить задуманное. Бродяга, казалось, даже не подозревал о ее намерениях, так что после долгих волнений она наконец оказалась так близко к шнуру, что ей оставалось только протянуть руку, чтобы схватить его, что она и сделала с криком радости. — Что такое? — удивленно спросил оборванец. — Сударь, — заявила Паола, — я больше не в вашей власти. Как только я позвоню в звонок, мои слуги придут и схватят вас. Бродяга рассмеялся. — Я позвоню в звонок, я предупреждаю вас, — сказала Паола. — Если тебя это позабавит, не смущайся из-за меня, — сказал зловещий тип. Пола потянула за шнур с энергией страха, и в доме громко зазвенел звонок. Прошла минута, в течение которой она, скорее мертвая, чем живая, ожидала, что бродяга набросится на нее, как тигр на добычу. Он, напротив, оставался невозмутимым и с усмешкой на устах. Наконец дверь открылась, и вошел мужчина. Это оказался кучер Паолы. — Ах! Я спасена! — воскликнула она, бросаясь к своему слуге, высокому, крепкому парню, чьи решительные черты лица выдавали решительный характер. Она хотела оттолкнуть его, чтобы выскочить из салона, но кучер, скрестив руки на груди, остался стоять на пороге, такой неподвижный, словно был выточен из мрамора. — Жак, дай мне пройти, — жалобно вскричала молодая женщина и со всей силы толкнула его, не в силах заставить его отойти ни на шаг. Жак протянул руку, схватил ее за запястье и обратился к бродяге: — Баригул, — сказал он, — что нам с ней делать? — Оставь меня с ней наедине, — ответил оборванец. — Я тебе не нужен? — Нет, мне не нужна помощь, просто удостоверься, чтобы нас не побеспокоили. — Всё чисто! Ты можешь спокойно работать. — Горничная? — спросил Баригул. — Вышла на весь вечер. — Замечательно! Оставь же нас. Бледная, как ее кружево, и более трепещущая, чем лист, Паола смотрела попеременно на этих двух мужчин, время от времени проводя рукой по лбу, как будто в её голове путались мысли. Когда Джеймс исчез, захлопнув за собой дверь и затворив ее снаружи, она издала пронзительный крик. Паола подскочила к двери и принялась трясти ее с такой силой, на которую, казалось, были неспособны ее белые и нежные ручки. За это время Баригул избавился от своего капюшона и крюка, которые он положил в угол, затем он спокойно уселся в кресло и наблюдал за Паолой, которая в свою очередь трясла дверь, кричала, плакала, вырывала волосы, крутилась по полу и возвращалась, чтобы в бесполезных усилиях одолеть эту дверь, только чтобы снова отступить, задыхаясь и разочарованная. Когда он увидел, что она полностью поникла, расположившись полулежа на диване, со склоненной на грудь головой, и прекрасно понимая ее бессилие, он встал и подошел к ней: — А теперь, — сказал он, — позвольте мне повторить свой вопрос: вы когда-нибудь читали газету «Gazette des Tribunaux»? Паола не ответила: она в ужасе огляделась вокруг, а затем, обращаясь к оборванцу едва разборчивым голосом, воскликнула: — Боже мой! Что вы хотите со мной сделать? — А теперь, — сказал он, — позвольте мне повторить свой вопрос: вы когда-нибудь читали «Gazette des Tribunaux»? Паула не ответила: она в ужасе огляделась вокруг, а затем обратилась к оборванцу голосом, который едва можно было разобрать: — Боже мой! — сказала она, — что вы хотите со мной сделать? — Это вы бы уже знали, если бы не перебивали меня, — ответил Баригуль, — но если вернуться к «Gazette des Tribunaux», поскольку я к ней имею отношение, то вы, должно быть, читали в ней некоторые из тех преступлений, которые перо отказывается описывать и которые заставляют читателя разинуть рот, прельстившись столь ловкой завязкой. — Увы, сударь, какое это имеет для меня значение? — Вы никогда не думали, мадам, сколько лести для великого преступника, а тем более для его любопытной жертвы, в том, чтобы завладеть целой Францией, да что там говорить, всей Европой на несколько недель, а часто даже на месяцы и годы, как Фуальдес и Кастен? Но для того, чтобы остаться в памяти потомков, преступления должны достичь грандиозных масштабов; прежде всего, они должны придать убийству оригинальный поворот и, если это возможно, наложить на него глубокую тайну. Что ж, думаю, в этом отношении читателям «Gazette des Tribunaux» не придется жаловаться. — Месье, — воскликнула молодая женщина, прижавшись к стене, — вы меня до смерти пугаете! — Вот примерно то, что они прочтут в завтрашнем номере, — продолжал Баригуль: — Убийство, подробности которого будоражат воображение, произошло вчера в доме № 17 по улице Пепиньер. Молодая женщина, мадам Д., была найдена убитой посреди своей гостиной, ее тело плавало в луже крови, и, что самое ужасное, голова, отрезанная от тела, была унесена убийцей. Паула издала душераздирающий крик, бросилась в другой конец комнаты, забилась в угол и оттуда, устремив на бродягу свои полные ужаса глаза, задрожала так сильно, что зубы ее застучали, как кастаньеты. Затем, когда Баригуль приблизился к ней. — Месье! Месье! — заикаясь, она упала на колени, — Сжальтесь! Ах, сжальтесь! Вам нужна не моя жизнь, а золото: так забирайте же, забирайте все, что здесь есть. И в ответ на это бродяга лишь пренебрежительно улыбнулся. — Послушайте, — оживленно прибавила она, — вы не все еще видели: у меня здесь есть и другие драгоценности, у меня есть банкноты на двадцать с лишним тысяч франков; все это — ваше. Вот, смотрите, смотрите! Она бросилась открывать маленький письменный стол, достала бумажник, с силой вырвала из него около двадцати банкнот и высыпала их на стол. Затем она устремила на оборванца взгляд, переполненная надеждой. — Двадцать тысяч франков — неплохая сумма, — кивнул Баригуль, — но она никак не может повлиять на мое решение; ведь не только эти деньги, но и все, что здесь имеется, принадлежит мне по праву! Слышите? По законному праву! — Я вас не понимаю, — ответила Паула. — Все довольно просто, однако, и 1401 статья Гражданского кодекса ясно говорит об этом; вот дословно: " В состав супружеской собственности включаются все накопленные или полученные в период брака активы, прибыль, проценты, а также кредиты любого рода и т.д.». Итак, поскольку мы состоим в браке на законных основаниях… — Замужем! — вскричала молодая женщина, пристально глядя в лицо Баригула, — что вы имеете в виду? — Как, неблагодарная женщина, ты еще не узнала своего горячо любимого мужа, которого ты в один прекрасный день отправила подышать морским воздухом… в Тулон, где он провел пять лет в очень удручающем положении, про которого ты только что рассказывала своей подруге в приступе прелестного веселья? — Вы! — воскликнула Паула, с испуганно разглядывая бродягу. И тут же добавила: — Нет, нет, это не он! — Почему ты думаешь, что это «не он»? — спросил Баригул. — Потому ли, что он вернулся через пять лет, когда по вашему указанию его приговорили к двадцати годам тюрьмы, чтобы спасти вашего любовника, который был виновен в преступлении! И в котором обвинили вашего мужа, хотя вы и знали, как никто другая, что он ни в чем не повинен? Потому ли вы кричите, что вы не узнали его черт лица, его голос или язык? Ах! Дело в том, что тюремная жизнь представляет собой необычное явление, милый друг: человек попадает в нее ягненком, а выходит тигром; он переносит боль и смирение, а через некоторое время его пожирают жажда мести и жажда крови, которые становятся мечтой всех прожитых дней и должна быть удовлетворена любой ценой. Вот, теперь вы меня узнаете? И в мгновение ока он сбросил шляпу, рыжий парик и фальшивую бороду и предстал перед ней с лицом, абсолютно не похожим на того, кем только что был раньше. — Это он! — воскликнула Паола. Бродяга распахнул свой грязный халат, под которым обнаружилась белая рубашка и черный костюм. — Как видите, мои меры предосторожности приняты, — сказал он, — и я могу с уверенностью осуществить кроваваю месть, которую лелеял день и ночь в течение пяти лет. Все видели, как бродяга входит в дом, и бродяга скоро его покинет; кроме того, здесь будет найден крюк, который я буду достаточно неосторожен, чтобы забыть; так что закон будет искать именно бродягу, и все дадут точное описание моей старой шляпы, моих рыжих волос и моей грязной бороды, в то время как я буду спокойно прогуливаться по улочкам Парижа, одетый в черный фрак и гладко выбритый. Затем, натягивая свой парик и накладную бороду: — Теперь ты понимаешь, не так ли? — сказал он Паоле, — что все богатства мира не спасут тебя, и что ты скорее вырвешь добычу из когтей голодного льва. — Помилуйте! Помилуйте! — кричала молодая женщина, бросаясь к его ногам. — Послушайте меня, — сказал Баригуль, — там, среди этих пламенных и жестоких душ, общение с которыми изменило меня, я рассудил общество согласно новому представлению, и твердо решил для себя, что как только я верну себе свободу, окружу себя всем великолепием и всеми удовольствиями, которые дает роскошь! Я растопчу все, что я раньше почитал. У меня здесь, — добавил он, коснувшись своего лба, — безупречный план к колоссальным богатствам, к жизни принца, и вот сами решайте, хочу ли я броситься в омут этой новой жизни, после всего, что я только что пережил! Даже если бы мне пришлось выбирать между этой ослепительной мечтой и моей местью, я бы без колебаний согласился на мечту. Говоря это, он запустил руку под блузку и вынул ее, вооруженную длинным каталонским ножом. При этом Паула вскочила с места и стала бегать, как сумасшедшая, издавая пронзительные крики. В этот момент часы пробили назначенный час свидания. Молодая женщина резко перевела взгляд в ту сторону, и луч надежды озарил ее черты. — Девять тридцать, — сказал Баригуль с прежней зловещей ухмылкой, — ваш любовник, Гектор, ради которого вы пять лет назад без колебаний совершили самое подлое из преступлений, явится сюда, но лишь через полчаса; что значит, он придет слишком поздно, и, кроме того, с ним я сведу тоже свои счеты. После минутного молчания он мрачным голосом продолжил, глядя на нее пристальным взглядом: — Эта очаровательная головка, этот нежный рот, эти нежные глаза, этот сияющий лоб, эти роскошные волосы, весь этот достойный восхищения антураж, о котором мечтало столько сердец, — знаешь ли ты, где все это окажется через пять минут? Паула смотрела на него, бледнея и задыхаясь. — Вот здесь! — сказал Баригуль, указывая на свой мешок, — здесь, посреди кучи грязного тряпья, которое я принес только для этой цели! Ведь я хочу забрать с собой твою голову, как и тебе говорил. — Что! Моя голова! — заикаясь, пролепетала Пола, оцепенев от ужаса. Затем она огляделась вокруг: — Нет, нет, — закричала она, — этого не может быть, это страшный сон, который мне сейчас снится! — Перестаньте, — сказал Баригул, — я понимаю вашу неприязнь к мешку, и я пощажу вашу голову. Я хороший малый: оставим ее на плечах, кокетка! И он добавил, меняя тон: — Но не жизнь. Затем, нахмурившись, он с силой засучил рукав: — Настал час искупления. Вперед, в мир иной! Он набросился на Паулу, которая кинулась бежать, не находя в себе сил произнести ни слова… Через десять минут пробило десять часов, и в тот же миг раздался осторожный стук в маленькую дверь, через которую вошел Баригул. Никто не открыл дверь, и внутри не слышалось никакого шума, тогда тот, кто стучал, тихонько отворил дверь и вошел. На мгновение повисла тишина; а затем из обезумевшей души вырвался ужасный крик, нечеловеческий вопль, похожий на один из тех, которые оповещают об агонии или потрясении рассудка. Тогда он бросился к двери, чтобы позвать на помощь или спастись бегством. Дверь распахнулась, и на пороге появился Баригул, еще более страшный, чем он показался Поле, потому что руки его окрасились кровью: на лице и на одежде виднелись обильные пятна, а пылающие глаза метали отблески, в которым стремится взгляд дикого зверя. — Ну, — сказал он, глядя на молодого человека, который стоял перед ним бледный и окаменевший, — надеюсь, я поступил любезно, оставив вас на минуту наедине с Паулой. — Вы же ее убили! — вскричал молодой человек, которого от волнения охватила сильная дрожь. — Так и есть, как вы сказали, молодой человек; но дело не только в этом, — продолжал Баригуль, продолжая издеваться, — меня с ней связывают не только кровавые узы. Он указал на кресло рядом с юношей и добавил: — У вас есть полчаса, чтобы пожертвовать мне, не так ли? — сказал он, указывая на кресло, — так что, пожалуйста, присаживайтесь, поскольку я хочу поговорить с вами об одном деле. — Со мной? — Без сомнения! — Нет, нет, позвольте мне уйти, я хочу удалиться, я не могу выносить эту ужасную картину! — Вы сможете привыкнуть ко всему, кроме тюрьмы; вот в этом я кое-что смыслю. Ну же, не будьте ребенком, и давайте оба сядем вот за этот стол. И когда молодой человек сделал движение, чтобы уйти, бродяга воскликнул: — О! Доверьтесь мне, я вовсе не злой человек, но вы не должны провоцировать меня. И властным жестом указал на стул возле стола, на котором стояла лампа: — Присаживайтесь, господин Гектор Эрвье, — сказал он, с напускной вежливостью, — после вас.