Море будет рядом

      Ему говорили: однажды встретишь нечто — самое важное, самое ценное, что можно найти лишь однажды; встретишь — и потеряешь себя.       Кэрт хотел бы верить, да не верил. Говорила это сморщенная старуха с мягкими ладонями и синими-синими нездешними глазами, родная и теплая, — бабушка Анжи. Говорила это однажды и ее подруга. Бабушка Арса жила с ними, сколько Кэрт себя помнил. Стоило ли обращать внимание на слова старух, даже если от них сердце замирает затаенным желанием встретить это важное?       Бабушки всегда были странными. Ставили молоко для домового, вешали гроздья спелой рябины над порогом, обсыпали солью курятник и дом — это ладно, так делали многие в деревне. Но они также учили ходить с закрытыми глазами, требовали молчать до рассвета каждую из восьми великих ночей в году, окружать в них себя соляным кругом и никогда не выходить за пределы земель их селения. Да и в деревне на них глядели косо. Шептались, что сына бабушка Анжи в юности приблудила невесть от кого, а мужа вовсе не было, так она и растила сына, а потом и внука, вдвоем с подругой. Шептались, что они не то умалишенные, не то ведьмы. Спасибо и на том, что из деревни их семью выжить не пытались, да при покосе и жатве в общак пускали.       Впрочем, все остальное время их избегали. С Кэртом никто не водился с самого детства. Он не жаловался: ему хватало общества бабушек, да и в целом он любил проводить время в одиночестве. Рассматривать звезды, лежа на крыше дома. Слушать шепот реки во время работы в поле. Слушать сказки, дивные и чудные, на которые щедра была бабушка Анжи. Он был по-своему счастлив. Разве что иногда ему снились тревожные сны, которых он толком не запоминал, помнил лишь странный рокот, отдаленно похожий на шелест реки, но куда громче, ярче. После этих снов ему казалось, что чего-то в жизни не хватает, остро и до боли, — но он каждый раз гнал это чувство прочь. Только иногда, будучи спокойным и сонным, позволял себе недолго размышлять, почему так. Может, просто пришла пора завести отдельную семью? Ему почти четырнадцать, скоро самый возраст для свадьбы. Но девушки обходили его стороной, да и так ли они ему нужны, как порой казалось? Может, угнетала мысль, что бабушки умрут, а он останется совсем один? Но страха перед одиночеством он в себе не находил, как ни пытался. Жизнь казалась ему размеренной и вечной; может, порой слишком размеренной… Но он с детства усвоил: за пределы земель деревни ни ногой — ни в город, ни в далекие леса, никуда.       Кэрт никуда и не собирался. Работа занимала все его время с тех пор, как отец отправился на Ту сторону вслед за матерью. Поначалу он ходил в поле с бабушками, потом, как ему стукнуло десять, они туда ходить перестали: им было тяжело, а он научился справляться сам, и последние года три они возились в огороде и в доме, а он работал в поле. Так и жили.       До тех пор, пока однажды что-то не изменилось. Кэрт не сразу понял это. Казалось, все как прежде: осеннее солнце мягко светило, лениво фыркала старенькая лошадь, щипая на краю луга оставшуюся после покосов траву. Кэрт копал картошку: спину уже ломило, но он размеренно махал лопатой. Осенний день год кормит не меньше весеннего, не до отдыха! Затем наступил полдень — и что-то появилось в воздухе. Словно ветер задышал ему в лицо иначе, обещая что-то смутное, неопределенное, но очень нужное…       Кэрт остановился, тряхнул отросшими за лето — опять стричь, не любил он это, да мыть короткие легче и быстрее, — волосами. Огляделся вокруг. Никого. Их участок находился у реки, за выпасными лугами: так сложилось еще до его рождения, что им всегда при переделе выделяли землю подальше от всех. Еле слышно шелестела вода, солнце плескалось в ней, слепило глаза. Нет, ничего. Но тревожное предчувствие не отпускало, заставляло стоять замерев и таращиться по сторонам. Казалось, вот-вот поймет, вот-вот увидит…       Лошадь всхрапнула особенно громко. Кэрт вздрогнул и схватился за лопату. Нашел на что время терять! Зимой без картошки никуда.       Когда он закончил, уже смеркалось. Совсем скоро — праздник Урожая; ночь после него бабушки называли великой, требовали молчания и бодрствования до рассвета и, конечно, никому не рассказывать… Сейчас, с усталости, это казалось нелепым, но неизбежно-тяжелым. Как будто никогда ничего не изменится. Тяжелые дни осенью сменятся зимними, затем весенними и летними, а люди так и будут обходить их дом стороной, пока он не останется совсем один, ведь бабушки немолоды…       Он уже погрузил мешки с клубнями на телегу, собрался было ехать, но что-то заставило оглянуться. Посреди черноты поля виднелось что-то тонкое и блестящее. Кэрт подошел, разглядывая непонятную находку. Крылышко, словно бы стрекозиное, только огромное, с ладонь. Лошадь испуганно заржала, он отвлекся, но никого рядом не оказалось.       Когда он снова обернулся к крылу, оно уже исчезло. Только внутри ярко разгорелась давешняя непонятная тревога.

      ***

      — Я сегодня такую странную штуку видел, — сказал он, садясь дома за стол. Бабушка Анжи заходить с огорода не спешила, несмотря на сумерки, и тарелку с кашей перед ним деловито бухнула Арса. — Стрекозиное крыло. В ладонь величиной.       Арса, тощая, сморщенная, словно стручок, глянула на него строго.       — Ешь давай, болтаешь много! — и отвесила легкий подзатыльник.       — Скажи, что ты об этом думаешь? — и не подумал заткнуться Кэрт. К подзатыльникам он привык, а Арса, пусть обычно неласковая и хмурая, говорить умела интересно. Рассуждениями ее на любые темы можно было заслушиваться вечность, прямо как сказками бабушки Анжи.       Арса хмуро глянула в окно. Там, радостно напевая что-то и жестикулируя, бродила по двору Анжи. Длинные волосы водой растеклись по плечам — такие же светлые и выгоревшие от солнца, как у Кэрта.       — Невовремя, — пробормотала Арса себе под нос. — А разве бывает вовремя-то?       — О чем ты?       Та не ответила, только смотрела в окно, а в глазах читалась непривычная тоска. Стало не по себе.       — Бабушка Арса…       Она неожиданно уставилась на Кэрта. Глаза ее, всегда темные, сейчас казались кусочками ночи.       — Слушай, мальчик, что скажу, да запоминай. С бабушкой твоей мы жили долго и хорошо, но все однажды кончается. Мы долго скрывались здесь, но наше время вышло. А твоя дорога тебя скоро позовет, если позовет…       — Совсем странности сегодня говоришь, — буркнул Кэрт. Тревога все росла. — Это сказка такая?       По правде говоря, на сказку походило мало. Слова Арсы, вроде простые, пробегали холодком по затылку.       — Мы говорили тебе не ходить за реку, не уходить за пределы деревенской земли. Помнишь?       Кэрт настороженно кивнул.       — Скоро великая ночь, — сказала Арса. — Ночь, когда платят по счетам. И прощаются с прошлым… Ты можешь забыть это наставление, мальчик. Оставь это прошлому. Если сердце позовет в дорогу — бросай все и иди.       — Что ты такое говоришь…       — Пора, — сказала Арса задумчиво, отворачиваясь. — Ищи опушку леса, где-то далеко в сторону заката. Она особенная, ты почувствуешь ее… Если дорога позовет. А сейчас — спать.       И вышла во двор к Анжи. Кэрт долго смотрел в окно, как они тихо сидят на лавке перед домом, обнявшись за плечи и молча, — и все ему чудилось, что они могут понимать друг друга без слов.       

      ***

      Утро застало его в доме одного, хоть двери и окна были закрыты изнутри. От бабушек остались только их браслеты и горстка одежды возле кровати — словно они истаяли внутри нее, исчезли навсегда.       Наверное, Кэрт должен был испугаться. Но его охватило странное спокойствие: словно случилось то, что и должно было случиться. Он доел остатки каши. Вышел во двор покормить кур, долил лошади воды в поилку. До завтра хватит.       И ушел из дома, оставив калитку открытой настежь, чтоб соседи точно заглянули, заподозрив неладное, — найдется кому забрать животных, пусть и из странной семьи.       Его ждала дорога на закат, а прошлое отцветало позади.       

      ***

      Дни летели стремительно, как вздох. Кэрт шел целыми днями; засыпал, когда солнце пропадало за деревьями, просыпался, когда оно всходило. И ждал, когда увидит ту самую опушку, о которой говорила Арса. Он чуял откуда-то: не пропустит заветное место. Внутри тлело ощущение, что впереди его ждет то самое важное и ценное, что можно найти лишь однажды, словно сказка стала реальностью. И это ощущение с неодолимой силой подгоняло его вперед. Может, это и означало, что его «позвала дорога»?       В день праздника Урожая мир вокруг снова изменился, словно бы сдвинулся с места. Казалось, все как прежде: осыпались неспешно горящие огнем листья, шебуршалось поодаль мелкое зверье, вдалеке стучал дятел. Но словно иначе в лицо дохнул ветер. Обещал что-то нужное, неопределенное, но уже близкое…       Кэрт шагал без устали. Близилась великая ночь, требующая бодрствования и молчания, и почему-то казалось важным успеть пройти как можно больше.       Он ступил на опушку леса с последним лучом закатного солнца. Вдохнул сладковатый аромат, разлитый в воздухе, — что за необычные цветы, откуда они взялись посреди осени, — зажмурился на мгновение…       …яркое солнце ударило по глазам. Кэрт проморгался. Время словно повернуло вспять, возвращая лето: сумерки исчезли, вместо них ярко, по-летнему, голубело небо. Деревья взбудоражено шебуршали зелеными кронами, а птицы чирикали звонко, приветствуя разгар дня.       Нашел!..       Перед ним медленно и плавно опустилось стрекозиное крыло, огромное — с ладонь.       — Что застыл? Подай крылышко, видишь, отвалилось! — потребовал откуда-то сверху капризный девичий голос.       Кэрт поднял голову. На ветке почти прямо над ним сидело странное создание — с виду человек, а размером едва с ладонь. За ее спиной изгибалось тонкое стрекозиное крыло с нее величиной.       Кэрт разглядывал ее в каком-то ступоре. Потом поднял крыло — на ощупь оно оказалось чуть шершавым и тонким, весом — легче перышка. Протянул наверх, не понимая, как эта штука может быть у кого-то за спиной. И что это за создание, похожее на маленький народец из сказок Арсы.       Фея, если это была она, схватила крыло, небрежно прижала к плечу. Вспышка света — у Кэрта перед глазами поплыли цветные круги. Проморгавшись, он увидел, что фея сидит уже с двумя крыльями и довольно улыбается. Вспорхнув, она слетела с ветки, зависла в воздухе перед ним. Крылья мелко-мелко трепетали.       — Нечасто к нам гости заглядывают. Как ты к нам попал?       Незнакомка казалась куда дружелюбнее людей, она наверняка бы все поняла — и про бабушек, и про их исчезновение, и про опушку, и даже — наверняка — про то тревожное чувство и как он боялся моргнуть, чтоб не упустить последний закатный луч… Кэрт открыл было рот, чтобы рассказать все это, — и закрыл.       Закат уже отгорел, а сегодня — великая ночь.       Вместо ответа он покачал отрицательно головой. Огляделся. На опушке, под огромным раскидистым дубом, паслись необычные лошади: каждая — с длинным витым рогом, торчащим изо лба. Лошади, невозможно-белоснежные, притягивали взгляд своей странной неестественной красотой.       Под ближайшим кустом суетился крохотный человечек в зеленом колпаке. Он что-то закапывал в землю, с явным недовольством оглядываясь на Кэрта и фею. От колпака человечка вверх тянулся едва заметный разноцветный луч, теряясь где-то далеко в небе.       Фея хихикнула.       — Ты лепрекона впервые увидел? Это еще что! Когда их собирается много в одном месте, там глаз открыть от кучи радуг невозможно! — она подлетела совсем близко, коснулась плеча. Повторила уже без тени веселья в голосе: — И все-таки, кто ты и что делаешь в наших землях?       Кэрт отчаянно замотал головой. Нет, что бы ни случилось, он не скажет ни слова. Не зря ведь бабушки говорили молчать…       Он присел под дерево, решив ждать прямо здесь. Интересно, поймет ли, когда кончится великая ночь?.. И что тогда? Может, пройдет наконец та смутная, почти незаметная, но изматывающая тревога, что словно поселилась внутри с того самого дня, когда он нашел крыло феи на поле?       Время тянулось тягуче, словно мед.       Фея никуда не делась. Откуда-то привела толпу таких же — прозрачные крылья мельтешили, переливались на солнце, задевали его все более бесцеремонно. Феи галдели не останавливаясь. Дергали его за рукав, требуя ответов на бесчисленные вопросы, пытались подкрасться и испугать, и даже угрожали расправой. Кэрту не хотелось их обижать — не дело задевать хозяев в их собственном доме. Но челюсти он сомкнул намертво, а когда одна фея попыталась набросить ему на шею непонятную тонкую нить, все-таки вскочил. Вытащил из сумки мешочек с солью, сыпанул вокруг себя кругом. Феи тут же бросились врассыпную, шипя, словно кошки. Нить на шее стянула ее на мгновение и исчезла. Кэрт потер болящую остро кожу. Что за странное место!       Он сел обратно, стараясь не высовываться за пределы круга, и прикрыл глаза. Засыпать нельзя, но смотреть на мельтешение крыльев и злые, хоть и нечеловечески красивые, лица необязательно. Он не заснет. Только отдохнет немного…       — Ты пришел, мальчик мой.       От голоса Арсы он вздрогнул. Старуха стояла прямо перед ним — полно, какая старуха! Она словно помолодела: теперь она выглядела просто седовласой женщиной. Такой же тощей, как он привык, но другой — статной, не деревенской, с безупречно гладкой кожей, — а глаза ее горели темным огнем.       Кэрт молчал. Видится она ему — или настоящая? Тревога свивала внутри кольца и не давала ответ.       Арса сдержанно улыбнулась.       — Правильно молчал. Если б заговорил, меня б не дождался. Уснул бы здесь вечным сном… Не держи на них за это обиду, — кивнула она на притихших вокруг фей. — Это их работа. Смертным не место в нашем доме.       «А я тогда здесь зачем», — вертелось у Кэрта на языке. Арса снова кивнула, поняв его без слов.       — У нас мало времени, ночь на исходе, так что слушай внимательно. Я дитя леса, но ушла жить к людям, потому что хотела быть с той, кого любила, а нам не нашлось места ни в моем доме, ни в ее. Мы прожили хорошую смертную жизнь… Но время вышло, и дальше суждено нам жить порознь и встречаться только изредка, в великие ночи… Ты человек лишь отчасти, Кэрт, место таким среди людей, хотя они никогда не примут тебя полностью. Но ты все же смог пройти за мной сюда. Может, и дальше дорога тебя пропустит.       Она махнула рукой, и яркая поляна померкла, отдалилась. Сквозь нее проступила привычная темнота ночи. Кэрт огляделся. Он сидел на опушке, которую видел до того, как исчез последний закатный луч. Снова полуголые ветви деревьев роняли последние листья, и словно не было только что душистого солнечного лета.       Кэрт молча глянул на Арсу. Она говорила странные вещи, но в нем снова не было ни капли удивления. Он будто знал это всегда, с самого начала; просто почему-то забыл, а теперь просыпался и вспоминал. Вспоминал, что бабушки не были людьми. Что они прятались от своих народов. И отца прятали, и его самого. Арса — дитя лесов, а его родная бабушка… Он знал, что вот-вот вспомнит, кто она, и его охватил трепет.       — Скоро рассвет, — тихо сказала Арса. — Начало нового цикла. Мне пора уходить, я выйду в следующую великую ночь, когда придет самый короткий зимний день в году. Иди вперед, Кэрт, иди с закрытыми глазами и прислушивайся к себе. Если то, что ты хочешь, окажется и твоей судьбой, а не только судьбой моей дорогой Анжи, то ты очнешься от смертной жизни.       Она мягко коснулась его плеча. Так обычно делала бабушка Анжи, успокаивая его от детских кошмаров… От этой мысли глазам стало горячо и мокро.       Кэрт вскинулся было, хотел что-то сказать, объяснить, как ему жаль, что она уходит, как он хочет снова увидеть ее и бабушку вместе…       На месте, где она стояла, остался только возникший ниоткуда куст ярких летних цветов. Кэрт постоял возле них, вдыхая аромат. Потом нарвал их с собой: наверняка Арса хотела бы передать букет своей подруге.       Он шел с закрытыми глазами, как учился ходить много раз еще дома, под бдительным присмотром бабушек. Время словно исчезло, а дорога гладко ложилась под ноги. Ни один корень, ни одна ямка не попадались на пути. Он шел, а тревога внутри утихала с каждым шагом, оставляя только радостное предвкушающее ожидание. Он чуял: осталось немного.       Когда раздался накатывающий волнами рокот, громкий и яркий, Кэрт сразу его узнал. Это было оно — самое важное, самое ценное, что можно найти лишь однажды. Бесконечное и прекрасное, то, что манило его незримо, ускользало от него во снах, тревожило своим отсутствием. То, в чем нестрашно потерять себя, если такова цена…       Море. Бесконечное, впечатляющее, зовущее. Кэрт откуда-то — памятью крови — знал, что не станет прежним, потерявшись в морских пучинах. Он возродится иным. Прошлое растворится в соленых водах, может, он его вовсе не вспомнит. Но он будет живее, чем когда-либо, и бабушку встретит, и каждую великую ночь они, дети моря, будут навещать Арсу в ее лесу. И даже если Кэрт не вспомнит бабушку, они все равно будут рядом. И море — вместе с ними.       Кэрт улыбнулся счастливо, думая об этом и впервые за всю жизнь чувствуя себя живым по-настоящему.       И открыл глаза.