red lights

stray kids — red lights

Асахи тихо закрывает за собой дверь и медленно выдыхает. Он устал. Не физически, но морально, и ему просто необходима передышка. Спусковой крючок, который хотя бы на ночь одарит спокойствием. — Не трогай. — Произносит звонкий от спасительной тишины голос, когда Азумане тянется к кнопке светильника, и, привыкший к такому, он даже почти не вздрагивает. Почти. Он знает эту интонацию. Знает, что несёт в себе эта легкая нервозность и приглушённые непослушным языком согласные. Знает, на что он направлен, и знает, для чего он создан. Мгновенно усталость превращается в утягивающую в темноту негу. — Детка? — подбирается Асахи, понимая по резкому выдоху в глубине комнаты, что делает все правильно. — Ты должен подойти ко мне, если не хочешь проблем. Ещё один судорожный выдох в углу, а сам Азумане чувствует, как по икрам и внутренней стороне бедра разливается жгучее нечто. Словно рой диких ос, голодно жалящих попавшую в их ловушку добычу. Асахи умный мальчик. После двух-трёх подобных предоставлений от Нишинои он запоминает необходимые действия — растягивает сильными пальцами тугой узел галстука и снимет через шею в ожидании следующего шага со стороны. Что-то невесомо движется около него, он ощущает это по колыхнувшему свежему облаку своего же парфюма и легко доворачивает голову в нужном направлении. Его расслабленные пальцы касаются чего-то гладкого, даже скользкого, и Асахи, безусловно, узнаёт это что-то. Его любимая счастливая рубашка, отдающая лоснящейся шелковостью графита на солнце. Асахи ведёт рукой вниз до тех пор, пока его ладонь не касается тёплой кожи. Где-то середина бедра миниатюрного проказника, понимает Азумане по степени своего наклона. Нишиноя же лишь кротко и рвано дышит в ответ на прикосновение. Крепкие пальцы нещадно сминают дорогую ткань, возвращаясь вверх — раскалённые атмосферой миллиметры кажутся футами, когда подушечки скользят по нежной поверхности. Неторопливо, изучающе, будто бы ни разу до этого момента у Асахи не было шанса потрогать своего парня. Изгиб упругого бедра едва заметно меняется, становясь более округлым и мягким, и Азумане резко щипает ягодицу двумя пальцами. Юу от неожиданности подаётся вперёд, успевая вскинуть руки и упереться в широкую мужскую грудь. Тихо вскрикивает. Асахи же благоговейно опускается на колени, тычется лицом в чужой пах и ведёт носом, втягивая сводящий с ума аромат. Не видит — чувствует, — как возбуждён Нишиноя, хватает губами топорщащееся из-под рубашки возбуждение, а сам сжимает голые, кажущиеся крохотными, ягодицы, раздвигая их и трогая расслабленное кольцо мышц. Нишиноя хватается ладонями за горячие плечи, ощущает перекатывающиеся под загоревшей кожей мышцы и стонет, тут же прикусывая губу в жалкой попытке унять себя. Асахи большой, крепкий и сильный, и рядом с ним Юу как никогда чувствует себя правильно. Гармонично. Со своими тонкими, почти детскими ладошками, с узкими щиколотками и хрупкими ключицами, с этими вечно торчащими волосами и нереально огромными ворованными рубашками Нишиноя видит себя идеальным для Азумане. — Ты, маленький негодник, опять баловался без меня? — где-то на периферии слышит Юу и сгибается под натиском горячего рта, обволакивающего его член, словно растопленный мёд больное горло. Еле заметное жжение от растягивания отрезвляет — длинные пальцы толкаются в горячую влажность жадно и резко. Асахи упивается удачной попыткой застать врасплох, радуясь своим преимуществом, и поднимается с колен. Не выпускает Нишиною из рук — в коридоре все такая же кромешная тьма, свету просто неоткуда поступать, — и находит запястья. Как там он его учил? Петля, утяжка с пространством в один палец, переброс, петля, утяжка. Азумане дергает узел из галстука, тянет со всей силы на себя, ловя Нишиною под мышки и закидывая на плечо. Ладонь ласково оглаживает очевидно оголившуюся ягодицу, легонько шлепает и сминает, будто комок свежего белоснежного теста из рисовой муки. Зубы так и чешутся укусить пахнущую парфюмом и кремом кожу. Наощупь они проходят в соседнюю комнату, так же наощупь Асахи ищет большое кресло и аккуратно садится. Отпускает Юу между разведенных ног и наступает ступней на болтающийся конец галстука, неожиданно фиксируя чужие руки. — Не убежишь теперь, — шепчет Азумане в темноту. Нишиноя чересчур громко дышит, и это дает Асахи еще один шанс — на звук он протягивает руку, практически сразу натыкаясь на, как оказалось, влажные волосы, запускает цепкие пальцы в пряди и сжимает. Юу приглушенно мычит, а у Асахи все внутри переворачивается от представления того, что надежно скрыто темнотой: наверняка полурасстегнутая рубашка свисает с плеч, волосы чуть завиваются у самых кончиков, губы сухие, потому что дышит Нишиноя через рот. — Ах! Тьма вдруг идет белыми мушками перед глазами, мутнеет и кружится. Азумане был не прав, понимает это, как только властно врывается в не ожидавший вторжения рот, мнет мокрые губы. Вылизывает десна, подчиняя и выпивая все без остатка. Лицо горит от чужого напряженного дыхания, штаны неприятно давят на возбужденный член, и где-то внутри Асахи радуется, что руки у Юу надежно закреплены, иначе проворные пальчики уже бы заставили позорно кончить спустя три минуты после начала прелюдии. На эти мысли вожделение отдается пульсацией в пах, вынуждая мужчину опустить руки на ширинку и рвануть чертову собачку вниз. Член нетерпеливо дергается в спасительной свободе, и Асахи выдыхает в поцелуй. — Я сам, — Нишиноя отстраняется, но уже через жалкое мгновение Азумане чувствует его снова. Ненасытного, торопливого, возбужденного собственными пальцами и поведением Асахи, которого Юу так ждал. Для него Асахи готов быть хоть Владыкой всех морей, хоть Русалочкой, если Нишиноя так захочет. Фантазии у партнера безграничные, в этом мужчина уже убедился, и играть роль грубого доминанта, находясь на самом деле в воле самого Нишинои, было… Интригующе. Главное — не сдерживаться. Юу подвижен, вынослив и непредсказуем, как дикий зверь. Асахи мажет по спинке кресла, когда он ощущает жар и влажность намокшего от слюны нижнего белья, и от этой отчаянной ласки у мужчины подкосились бы колени, если бы он стоял. К счастью для него самого, он сидит, стараясь расслабиться, однако чужой юркий язык, отлично чувствуемый даже сквозь ткань, бесконечно дразнит и подводит к грани. Острой, как лезвие на новой подаренной бритве, и зыбкой, словно мираж в пустыне. Маячит где-то в подкорке, незаметно заставляя легкие склеиваться от сдерживаемых стонов, и жалит в нужный момент. Как Нишиноя добирается до бархатистой кожи, как быстро всасывает выступающую от прилившей крови бьющую пульсом вену, как толкается кончиком языка в широко раскрытую уретру — Асахи не совсем осознает. Происходящее колышет мысли и размягчает мозг, включает невообразимо громкую сирену в голове, которая горит ярко-красной лампочкой и кричит лишь нескончаемое: «Трахай, трахай, трахай!» Азумане перегибается через Юу и крепко шлепает его по ягодице, насаживая легковесного парнишку глубже на член. Хлопок оглушающий и одновременно слепящий — комната неожиданно озаряется алым, окрашивая все вокруг в пылающе-страстные оттенки, но Асахи не готов потерять зрение. Не сейчас, когда он и правда видит Нишиною во всей красе. Блестящие от слюны и смазки губы, ошалело-широкие бездонные зрачки, необъятная для него черная рубашка, кажущаяся сейчас чернильным пятном. На шее витиеватая полоска чокера, из-под полы рубашки виднеются белые-белые в этом свете ягодицы, пальцы ног поджаты. Застигнутый врасплох взгляд вдруг меняется, становясь опасным — так смотрит кошка перед тем, как броситься за синицей. У Асахи бегут от него мурашки — Нишиноя завораживает всем собой целиком, превращает сердце в отбойный молоток и скручивает внутренности одним только голосом. — Я хорошо вел себя, — шепчет он и слизывает тягучую прозрачную каплю с головки члена, смотря прямо в глаза и выглядя при этом максимально беспристрастно. Азумане не дышит — буквально не может, — сходя с ума от напускной невинности и дразнящего прикосновения. — Да, папочка? Асахи обманет, если скажет, что только Юу получает от этого удовольствие — когда он такой настойчивый, податливый и развязный, дурманящий разум и чувства. И приятно знать, что такой Нишиноя есть только для Асахи. — Да, детка, — будто бы извиняясь за удар, Азумане гладит шелк бедра нежно-нежно, невесомо. По подушечкам проходят щекотящие нервы разряды, вынуждающие пальцы мелко трястись, а дыхание сбиваться. Юу облизывается, тщательно проводя языком по мокрому овалу рта, и снова обхватывает член губами, и снова словно хочет высосать его до последней капли, и снова упирается кончиком носа в лобок, заглатывая целиком. — Блять, я готов… К чему он готов, Нишиноя не слышит. Вместо внятных слов с распахнутых уст слетает протяжный стон, и в этом случае Юу в курсе, за чем он следует. За нужным наклоном головы, за ловким движением языка, за засосом тонкой кожи под уздечкой, за множеством подобных «за», от которых высокий и мужественный Асахи готов падать на колени перед полутораметровым фетишистом. — Ты можешь… — обрывается сбивчивым хрипом просьба, и Нишиноя, делая еще пару круговых движений, с громким хлюпом выпускает член изо рта. — Папочка, ты не мог бы повторить? — с детской непосредственностью интересуется Юу, преданно заглядывая в глаза. Азумане рычит и откидывает голову назад, с такой силой зажмуриваясь, что под закрытыми веками начинают вырисовываться разноцветные линии. Абсолютно плевать, что хотел спросить Асахи, плевать, когда теперь единственное, что он видит перед собой — капля чертовой смазки, стекающая по острому подбородку. Он не может совладать с тем дьявольски-урчащим нечто, что каждый раз выпускает когти при взгляде на такого постыдно-грязного Юу. Не может и не хочет, желая в такие моменты отдаваться ему целиком, доверять своё огромное чистое сердце в надежде, что Нишиноя опять сможет удивить. — Соси хорошенько, — поддаётся на провокации внутреннего зверя Асахи и, хватая Юу под подбородок, направляет в узкий рот стоящий колом член. И Нишиноя впрямь удивляет, без рук делая крышесносный минет и даже не давясь. Оттопыривает ягодицы, каким-то образом приподнимая рубашку и демонстрируя манящую белизну бёдер, и двигает ими вверх-вниз в имитации фрикций. Для Азумане, находящегося где-то на краю сознания, это будто второе дыхание — чуть-чуть задержаться, зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не провалиться в космическую пропасть зрачков и не подавиться разряженным воздухом. — Скажи мне, чего ты хочешь, — не сводя глаз с мягких очертаний полукружий, спрашивает Асахи, опять хватая Юу под челюсть и останавливая. — Вижу, как твоя шлюшья задница хочет получить папочкин член. От этих слов Азумане начинает дрожать — уж слишком грубо получилось, слишком неправильно это ощущается, и ему совсем не хочется смотреть в лицо Нишинои, потому что момент слишком сладок, но он смотрит. Глядит во все глаза, как чужие губы вытягиваются, как зрачки расширяются, и в них читается настолько неприкрытое почтение, что мужчине неловко. Поблёскивающий жаждой взор скользит по рукам, торсу и крепким жилистым бёдрам, и Асахи слишком поздно осознаёт, что действительно разбудил зверя мгновение назад. — Ох, детка любит твой член, — Юу, блять, потирается щекой о колено, целует его коротко, и ластится, как кот. Наглый и самодовольный. — Детка любит всего папочку целиком. Азумане загнанно дышит, словно отчаянно бежит от погони, а не имеет в рот своего любящего подчинение дружка. Хватает его за предплечье и рывком сажает на колени, смотря, как полуприкрытый с ленцой взгляд наблюдает за ним. Ладони ложатся поверх широко разведённых коленей, потирая красные пятна от стояния, и движутся вверх — резко, быстро, до безумия жадно. Ударяют с двух сторон по ягодицам и тут же сжимают, потряхивая. Податливые мышцы расслабленно перекатываются, идут упругими волнами, вынуждая хотеть ещё, но Асахи продолжает ласкать чужое тело, не пропуская ни единого сантиметра. И вспять вверх, безжалостно под помятую ткань рубашки, острые тазовые косточки, впадинка пупка и… — Это, блять, что… Неизвестная ранее привычка не договаривать явно устраивает Нишиною — он ухмыляется, ловя реакцию на свои маленькие шалости, и ждёт, пока трясущиеся пальцы расстегнут рубашку. Впитывает каждую бушующую эмоцию на лице своего парня, и от удовольствия его распирает, хотя чёрные широкие полоски ремней, опоясывающих тоненькую талию, грудь и плечи, несомненного утягивают амбиции. Асахи неверяще трогает каждую линию, чувствуя рельефность и отрезвляющую грубость по сравнению с алмазно-белёсым полотном кожи, и хочет сорвать эту чёртову рубашку полностью, но связанные руки маячат перед лицом, напоминая о проблеме. — Не знаю, стоит ли мне развязывать тебя, — Азумане полностью увлечен своим занятием, наслаждаясь ощущениями. — Если хочешь получить десерт, — Нишиноя наклоняется к уху и облизывает мочку, прикусывая и посасывая. «Десерт», — внутренне стонет Асахи, уже побаиваясь того, что может его ожидать, однако на деле молча, даже можно сказать покорно, развязывает абсолютно неудавшийся узел, который так и норовит развязаться сам. То, что казалось чокером, в реальности оказывается продолжением множества ремней, перетягивающих всю верхнюю часть туловища Нишинои. Серебристое кольцо зазывно поблескивает между ключиц. — Разденешься? — просто спрашивает Юу, но Азумане неожиданно ощущает в голосе странные нотки. Намекающие. И после того, как Нишиноя аккуратно сползает с коленей, он понимает, что прав. Асахи послушно встает и начинает раздеваться, не говоря не слова. — Шкаф в другой комнате. Пальцы замирают на петле рукава, и карие глаза прищуриваются. Он его прогоняет. — Надеюсь, ты все-таки не пожалеешь, — мужчина уходит. Сердце колотится в груди как бешенное, но внешне он старается выглядеть спокойным, насколько вообще позволяет ситуация, включающая в себя сексуального любовника с безграничной фантазией. Торчащий из-под рубашки член выглядит нелепо на фоне классического костюма и рубашки с запонками по мнению Асахи, и он незамедлительно избавляется от сковывающих движения вещей, бросая их в угол. Шкаф? Предвкушение сжирает все возникающие эмоции подчистую, лакомясь их концентрацией до отвала. Живот скручивает, когда в мыслях начинают мелькать всевозможные предположения насчет Нишинои и очередной его задумки, и Асахи нервно сглатывает обильно выступившую слюну. Под челюстью сводит. Когда пальцы его ног переступают порог комнаты с Юу, мужчина не выдерживает и останавливается — настолько сильно он возбужден. Он не хочет смотреть. Не хочет заходить. Не хочет получить еще большую порцию Нишинои. Просто не выдержит. Противоречивые чувства из стыда и жгучего возбуждения сводят с ума. Подталкивают в спину совсем чуть-чуть и направляют по нужному, единственно сейчас возможному пути. — Я знаю, ты любишь романтику. Да, Асахи любит романтику, однако вряд ли после такого будет способен воспринимать что-то, как романтику. Нишиноя стоит на коленях в кресле грудью к спинке и опять пристально смотрит прямо в глаза так простодушно, будто бы не он растягивает собственные ягодицы в стороны длинными тонкими пальцами, демонстрируя плаг анальной пробки в форме чертового сердечка. Асахи не разбирает цвет, да и кому он вообще, блять, нужен, но он выглядит черным. Таким же, как глянцевый черный лак на аккуратных ногтях Юу, и все вкупе это готово разверзнуть полы под бедным Азумане. Он будет гореть в аду за свои слова, мысли и за то, что не умеет противостоять провокациям. — Юу, — Асахи бесшумно подходит и целует между лопаток, пристроившись сзади. — Юу, — повторяет он и не находит больше слов благодарности за то, свидетелем чего он стал. Его губы скользят по позвонкам, выцеловывают каждую ямочку, каждую линию и родинку, двигаются напористо и алчно. Зубы оставляют красноватые отметины в виде полумесяцев, а язык обводит гладкий металл пробки по кругу, ощущая, как сжимаются мышцы. Нишиноя коротко и высоко стонет, пока обжигающий язык толкается рядом с прохладой металла, легко входя внутрь и смачивая. Асахи глядит буквально в одну конкретную точку — родинку на правой ягодице, которая всякий раз манит оставить на ней засос, но сейчас он и правда имеет кое-что повкуснее. Смазка сладковатая, с ароматом какого-то фрукта, и это настолько сильно контрастирует с внешним видом и поведением Юу, что именно вот эту маленькую деталь хочется запечатлеть в памяти больше всего. Что-то нежное, обволакивающее, но все равно возбуждающее. Черные ногти, все еще впивающиеся в ягодицы, словно неизвестное изящное созвездие на полотне из алмазной крошки, хочется обсосать каждый и прикусить подушечку, а потому Асахи прикрывает глаза, не желая отрываться от слишком привлекающей его пробки. Возможно, дело совсем не в ней, а в том, зачем она вообще нужна, но себе в этом Азумане, конечно, не признается. Касается кончиком языка упругого колечка и убеждает себя в том, что ценит в Нишиное только внутренний мир. Буквально. — Я все еще не услышал, чего ты хочешь, — рычит Асахи и всасывает губами темную полоску между мошонкой и анальной пробкой. Она очень плотная, и трогать ее по-особенному восхитительно, и Азумане надавливает на нее тремя пальцами — указательным и средним изнутри, а большим снаружи, выбивая из Нишинои новые стоны и хрипы. Гребаный металл неприятно давит на костяшки пальцев, выбивая из ритма. Асахи тянет за кончик со стеклянным украшением, завороженно смотрит, как расширяющийся плаг красиво растягивает мышцы по кругу и плавно выскальзывает, оставаясь лежать на широкой ладони теплой тяжестью. Отверстие пульсирует, не закрывается, потому что Нишиноя все еще с силой разводит ягодицы, и, не успев подумать, Асахи нагло втискивает туда язык, напрягая его и делая более твердым. — Ах, папочка, — Юу наваливается на спинку кресла и все же отпускает руки, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Плечи содрогаются — настолько Нишиноя крепко цепляется за спинку. — Пожалуйста, — громко мычит он, возводя глаза к потолку и теснее прижимаясь к ласкающему его языку. Сквозь тело, словно микроскопические молнии, проходят тысячи ощущений за раз. — Пожалуйста что? — Асахи теряет голову из-за полного отсутствия контроля над ситуацией. Упивается властью и беспомощностью Юу перед ним и становится чуть ли не снисходительным, дразнящим, заставляющим умолять. Нишиноя молчит. Тяжело дышит и хрипит, его колени скользят по кожаному сидению от обилия вытекшей из него смазки, но стойко держится за спинку, как утопающий за соломинку. Узкие рёбра, расчерченные чёрными полосами, еле заметно трясутся. Он оборачивается через плечо и смотрит своими огромными угольными глазами на Асахи, прожигая в нем дыру. Всего на мгновение Азумане верит, что задохнётся от бестелесного дыма, подавится чужой томностью, которую Юу запихивает через взгляд с лихвой. — Возьми меня, — шепчут блестящие губы, но Асахи оглушает. Нишиноя ложится на чёртову спинку щекой, облокачивается целиком и снова растягивает себя для Асахи, засовывая в себя пальцы. — Грубо. Азумане понимает, что спустился в Преисподнюю, потому что как по-другому назвать то, что происходит? Все вокруг в прямом смысле пылает и кишит грехом — завлекающим и постыдным. Член распирает влажные рыхлые стенки, а сам будто бы уменьшается в размерах, по крайней мере так кажется Асахи. Нишиноя пожирает его своей жгучестью до последнего сантиметра, мир вокруг гаснет и превращается в сюр. — Ах, ты, — Юу надрывно стонет, — так прекрасно заполняешь меня. Колени все же разъезжаются, когда Асахи начинает безбожно втрахивать его в кресло, поэтому мужчина подхватывает его под грудь и прижимает спиной к себе. Нишиноя хватается за мокрую от пота шею, скользит пальцами по сводам плечей безуспешно, но в конце концов впивается в них ногтями, пригвождая себя к Азумане. Тот дышит шумно и рычит что-то на ухо, очевидно пребывая сейчас в состоянии дорвавшегося до добычи хищника. Его движения жесткие, простреливающие, и каждый толчок отдается в Юу новым взрывом крышесносного пламени. Асахи такой идеальный и податливый, что Нишиноя готов раздвигать для него ноги даже и в туалете университета (впрочем, так и было), и в костюме горничной. Асахи же, кажется, теряется в том, что он чувствует. Жар переплетенных тел, абсолютная огненная пучина в тех местах, где они соединяются, жжение на плечах и бешено скачущий пульс в бесконечной паутине вен. Его предплечье надежно держит Юу, по-неуместному любовно ладонь ласкает темный сосок, сминая. — Детка, — Азумане задушенно сипит в самое ухо. — Детка, ты потрясающий, — второй рукой он надавливает на низ живота Нишинои, ощущая, кажется, собственные грубые толчки. — Ох, ты только попробуй, — он перехватывает запястье Юу около своей шеи и опять направляется вниз, где на животе уже разлилось большое влажное пятно от шлепающего это место члена. Маленькая ладошка Нишинои дрожит, однако Асахи с силой давит на нее, вжимая, и ускоряется. — Чувствуешь? — срывающимся голосом интересуется Азумане, а Юу лишь запоздало кивает, утопая в вскриках и мычании. — Мой член так глубоко внутри тебя, — будто бы всего происходящего недостаточно, чтобы понять это. — Иди к папочке. Нишиноя растекается в сильных руках от этого слова из уст Асахи. Совершенно добродушного и милого, того, кого Юу иногда удается превратить в кинк-машину. Азумане нежно гладит оставленный без внимания член Нишинои, двигает рукой в такт своим толчкам, сжимая большим пальцем головку, а сам ищет в себе последние крупицы самообладания. Довести до кипения и приправить щепоткой соли, чтобы в конце получилось нечто лакомое. — Да, да, — на выдохах шепчет Юу, закатывая глаза от наслаждения. Страсть щекочет нервы, играет с ними слишком увлеченно, будто бы ходит по раскаленным углям. — Трахай-трахай. И Асахи послушно вдалбливает напряженное до ломоты в костях тело в несчастное кресло, а сам надрачивает, желая всей своей испорченной душой, чтобы это поскорее закончилось. — Кончаю, папочка, кончаю, ну же, — Нишиноя нетерпеливо ерзает, толкается не в такт и пытается направлять чужую руку, окутывающую его член. Все в парне накалено до предела и вот-вот готово разорвать внутренние оковы, и по тому, как Юу сводит бедра, Азумане все понимает. Еще до того, как руку заливает вязкое тепло, как оно начинает стекать по ногам и злосчастному креслу, потому что Асахи еще никогда не чувствовал Нишиною так ярко, как сейчас. Словно они и правда на какое-то мгновение становятся одним целым — настолько Юу тесно и близко. Вселенная схлопывается, поглощает посторонние звуки, оставляя лишь до безобразия пошлые стоны да жаркое дыхание. Все еще пребывая в эйфории от своего партнера и его оргазма, Асахи незаметно для себя тоже подбирается к границе своих ощущений. Его накрывает, заламывает и стягивает во что-то, что больше похоже на клубок, чем на человека, и, кажется, кресло под этими двумя жалобно просит оставить его умереть прямо сейчас и ни секундой позднее. Асахи все равно двигается, его тело, изможденное и заколебавшееся, просто хочет спать, однако Азумане будто идет на второй круг. Обнимает Юу нежно-нежно, трепетно, целует его в шею, в линию челюсти, дарит коже десятки крохотных, ласковых касаний, и движется даже как-то робко. Бережно, будто бы все то, что происходило миг назад, требовало извинений. Мужчина трется носом о мочку Нишинои, любовно прижимает его к себе и, беря на руки, поднимает с кресла. Говорить не хочется, Асахи просто желает задержаться в обволакивающих его эмоциях еще чуть-чуть, чтобы успеть полюбоваться Юу до того, как он откроет свой милый маленький ротик и скажет какую-нибудь пошлость. — Ты был таким послушным, папочка, — Нишиноя хихикает, показывая язык, и это именно то, о чем думал Асахи секундой ранее. Асахи смотрит во все глаза, стараясь запомнить каждую, даже самую незначительную деталь, и его переполняет. — А ты просто озабоченный юнец, но именно таким я тебя и люблю.