Гнилое яблоко.

От нелепости ситуации хотелось смеяться. Или плакать — тут сложно определиться точно. Осознание абсурдности всего происходящего нехило так било по психике. Это было глупо. Странно. Нелепо! И, в конце концов, совершенно нечестно. Хотя, как будто кто-то спрашивал её мнение. Она криво усмехается. Когда-то она мечтала о том, чтобы окружающие тянулись к ней, любили её, восхваляли её. Маленькая эгоистичная дрянь, что так и не смогла смириться с реальностью. По сути своей ленивая и жадная до чужого внимания, она тонула в собственных грехах. Барахталась в болоте постыдных желаний, но пыталась жить как все, старательно не замечая той гнили, что раковой опухолью разрасталась в груди — да вот только не справилась. Погубила сама себя, едва не утянув на дно всех тех, кто был важен. Как итог — лишь записка, прикрепленная на холодильник выцветшим магнитиком с одним единственным «Простите» неровным дрожащим почерком. Она ушла, надеясь найти покой. … Как жаль, что у неё ни черта не получилось. Сложно быть олицетворением всего светлого, будучи состоявшейся самоубийцей в прошлом. Сложно и так противно-лицемерно — фальшиво улыбаться, снисходительно позволяя другим греться в лучах собственной неотразимости, в мыслях проклиная всех и каждого. Бойтесь своих желаний, да?.. Она ведь просто хотела исчезнуть. Почему же ей вновь приходиться отыгрывать чужую роль? Нелепо! Господи, как же всё это нелепо! Она хрипло, надрывно смеётся. Она — как наркотик. Всё живое тянет к ней, желая урвать хоть толику внимания. Это нельзя назвать любовью или даже почитанием — больная зависимость, от которой нет спасенья. В чужих глазах лишь жажда обладания, и от этого она ощущает себя до омерзения грязной. Но — нельзя сопротивляться. Нельзя выходить из образа наивной и простодушной хранительницы, и плевать на то, как ноет в груди — она привыкла, давно, беспощадно, потому лишь улыбается и позволяет быть рядом. Так надо. Так нужно. Она срывается. Уйти, спрятаться, забиться туда, где не найдут — так привычно и правильно. И выть, впиваясь пальцами в нежную надкостницу — разрывать тонкий слой, позволяя крупным каплям крови стекать по белесым костям, падать на землю и впитываться в почву. Сильнее, глубже, больнее — до тех пор, пока под ребрами не престают извиваться трупные личинки. А после — молча сидеть, с трудом вдыхая чуть сладковатый аромат гниющих яблок — запах её крови. Когда она возвращается, то на все вопросы лишь беспечно пожимает плечами да рассеяно улыбается, пряча истерзанные руки под так удобно длинными рукавами одеяний. От внимательного взгляда свербят лопатки. Чужую жестокость и подлинность гнилостного нутра она видит случайно. Все те, кто так сладко улыбался ей в лицо, все те, кто клялся в любви и верности, так самозабвенно истязают единственного, кто не был противен. Бьют руками, ногами, кидают камнями и проклинают — радостно, ликуя и восхваляя собственную жестокость и злобность. А он молчит. Лишь с силой стискивает зубы от боли, да упрямо не отводит взгляда от обидчиков. Она сбегает. Трусливо. Молча. Забивается туда, где не найдут. Припрятанный когда-то нож как влитой ложится в руки — одно отточенное движение, и воздух наполняется дурманящим сознание ароматом гниющих яблок. Взгляд фиолетовых зрачков прожигает кости — нет смысла отнекиваться. Они оба знают — она была там, она все видела и… Ничего не сделала. Для него это предательство, для неё же — давно расписанная пьеса. Она улыбается виновато, но вины не чувствует — она вообще хоть что-то чувствует?.. — и говорит какую-то чушь: что испугалась, что не понимает, что… А после обещает помочь — разобраться, огородить, спасти. Он верит ей. Она ничего не предпринимает. Все повторяется вновь. Он ломается, и история идет своим чередом.