Спора

Это началось с маленького синего пятнышка на груди у одного из разумных видов, на очень-очень пожилой планете. Детей в тех местах рожали деревья. Маленькие гуманоиды выходили из слоев его плотной коры, когда становились большими и слишком активными для жизни на одном месте. – Посмотри на это, – один из взрослых ткнул пальцем в новорожденное дитя, – Что на его груди? – Не знаю, – ответил второй Контролер, – Дерево еще совсем юное… Неужели дефектный? Ребенок встал, покачиваясь на нетвердых ногах, и нити мха, поросшие за время его развития, образовали челку с одной стороны лица, похожего на белую маску с черными провалами-глазами. – Я… не… дефектный. Не трогайте меня! – он закрыл ладонями свое пятнышко. Общее телепатическое поле позволяло избежать длительного процесса обучения речи. – Ты в порядке? Быть может, ты поторопился выйти из-под коры? – Нет! – малыш пошатнулся. Даже для потомка дерева он казался худеньким, – Все хорошо, правда. – А что за пятно у тебя на груди? Ребенок так сжался, обняв плечи руками, что Контролеры, немного подумав, решили оставить его в покое. Он чувствовал странное тепло в груди, там, где было пятнышко. Оно словно мягко пульсировало. Чувство непознанного благоговения и в это же время непонятного ужаса охватывало его. Пятнышко посылало по телу горячую волну, когда владелец гладил его, и судорожно сжималось, если прикосновение было недостаточно деликатным. Малыш предпочитал оставаться один и внимательно слушать. Он пытался поговорить с тем неведомым, но определенно живым, что поместилось в нем от рождения. Существа древесной расы жили сотни лет, и время для них почти не имело значения. А пятнышко росло… Однажды в отражении воды, что заплетала в косы дикая лесная речка, малыш заметил, что пятнышко стало напоминать сферу, а внутри появился сверточек, похожий на росток. – Так вот оно что! – черные глаза блеснули от радости за наконец совершенное открытие. – Что? – спросил сидящий неподалеку сородич. – Это спора, семечко! Я словно дерево! Я – избран! Собрат пролил воду, которую собирался выпить и резко вскочил. Его глиняная кружка стукнулась о берег и раскололась. – Этого не может быть! Деревья рожали нас многие века, и никогда мы, высшая раса, не рожали ничего сами! – Значит, настал и наш черед. – Неправда! – сородич повернулся и убежал к остальным, а молодое дитя дерева осталось сидеть на том же месте, обдумывая сказанное. За странностью пришло отчуждение. Его начали сторониться, а сфера все росла, поменяв свой цвет с синего на лазурно-голубой. Маленькое существо внутри оформилось. У него была острая мордочка, четыре лапы и хвостик, а на теле росла странная мягкая субстанция, похожая на мох, и весь он был такой теплый и хрупкий, что юный гуманоид искал для своей споры наиболее уютные и сухие места. Зародыш в ответ ворочался, лаская пушком стены своей небольшой крепости и посылая теплые волны искренней благодарности. Гуманоид бережно покачивался из стороны в сторону, чтобы зародыш засыпал, и мягким поглаживанием будил спору утром. – Эта штука растет. Ребенок дерева огляделся. Он и не заметил, что сородичи окружили его. Он был слишком занят, сочиняя колыбельную песенку. – Да, конечно, – паренек поднял на них свои агатово-черные глаза, – Ведь он развивается. – Он развивается, а ты – умираешь. – Как? – Посмотри на себя. Эта тварь пьет твои силы. Рождаясь, он проломит твою грудь, и ты умрешь. Зрачки юного гуманоида расширились. – Вот что. Мы извлечем его, а тебя закопаем под дерево. Рано или поздно ты переродишься нормальным, таким, как все мы. – Извлечете? – словно в полусне повторил рожденный деревом. – Да. – Но вы… Вы убьете его! – он уже привычным жестом закрыл грудь, и только сейчас заметил, насколько худа его рука. Видно было, как по венам, пульсируя, бежит древесный сок. – Да. Выбирай: либо он, либо ты. Мы не сомневаемся в твоей разумности. Отвечай. Гуманоид взглянул на свои тонкие руки и поднял их к солнцу. Сеточка капилляров чертила неровные узоры на длинных пальцах. – Ты слишком ослаб, чтобы думать. Мы вынем его. И вдруг существо в груди сжалось, закрыв лапками глаза. Словно ужас, обредший тело, вцепился мощной хваткой в основу того, что охранял неведомое прежде дитя. – НЕТ! – гуманоид резко поднялся и выпрямился. Волны страха от споры заставляли его содрогаться. – Что? – сородичи застыли на своих местах от неожиданности. – НЕТ И НИКОГДА!!! Я не отдам его, слышите?! Никогда не отдам! Он должен жить! Должен! – А как же ты, сам ты? – Я пришел в этот мир, чтобы дать родиться ему! – Но он выпьет твою жизнь. – Пусть так – но иначе он не может, – гуманоид пятился назад, лихорадочно закрывая синий овал тонкими пальцами, костлявыми, словно сухие ветки, – Я люблю его, люблю, слышите?! – Поясни. Что значит «люблю»? – зашелестели собратья, – Что означает это странное слово? – Люблю, люблю, люблю! Не отдам, не отдам! – твердил Хранитель, пятясь. – Он бредит. Гоните его к дереву! Мы переделаем его! – зарокотала толпа, и их черные глаза стали темнее неба до восхода солнца. – Я не хочу быть таким же, как вы! Вы хотите убить жизнь! Мне стыдно, что я – один из вас! – Ты не один из нас. Ты дефектный. Гоните его! Теплая волна от зародыша придала Хранителю сил. Он побежал, и так быстро, что преследователи оказались далеко позади, крайне удивленные тем, что такие тонкие ноги еще в состоянии носить это иссохшее тело. В наступающих сумерках сфера слегка замерцала. Нечего было и думать том, чтобы скрыться. – Матушка! – Хранитель добежал до породившего его дерева и ощутил горечь во рту, –Защити меня, матушка!.. А-а! Детеныш внутри резко дернулся, и по сфере побежала трещинка. – Правильно, малыш. Ты… беги от них, – Хранитель сел и стер с губ ленту живительного древесного сока, собственной крови, – Ты сильный и крепкий… Ну-ну, маленький, не бойся… «Я не хочу твоей смерти» – вдруг фейерверком взорвался в мозгу тоненький голосок. – Где он? Куда направился? – слышались голоса. – Ты заговорил, мое маленькое чудо, моя гордость… Послушай, ты должен торопиться. Иначе мы оба умрем. «Ну и пусть!» – Нет, не «пусть». Ты рос во мне, ты – часть меня. А я буду жить, пока есть ты, мое сокровище. Живи, маленький, ты долен… Ломай же свою клетку и не думай обо мне! – Вот он! О… Сильный серый зверь отряхнулся и оскалился, подняв острые шипы на загривке. Повернулся, и, подняв тело, вырастившее его, взвалил себе на спину и скрылся в лесу. Там, на поляне, где Хранитель пел ему колыбельные, Новорожденный опустил свою драгоценную ношу и заглянул в лицо-маску. Он никогда прежде не видел лица того, кто породил его, и очень боялся посмотреть, прочитать, что будет написано на этом лице. Страх? Боль? Ужас? Презрение? Ненависть? Но нет. На лице Хранителя лежала печать умиротворения, а на губах застыла улыбка. Он сделал все, что от него требовалось, и ушел из мира счастливым. С безграничной нежностью Новорожденный лизнул раздвоенным язычком лицо своего Хранителя и потерся об него шелковистым боком. «Спасибо, что дал мне жизнь…» – Смотрите… – пробормотал один из гуманоидов, показывая на деревья. Палец его дрожал. Во мраке ночи из-за коры, чуток покачиваясь, появлялись новые дети. Они выпрямлялись и с любопытством смотрели на взрослых. На каждой груди младенца светилось синее пятнышко, но владельцы не пытались прикрывать их. Теперь они были новым видом. Им предстояло жить слишком мало, но за ними оставалось будущее. И взрослые, только что хотевшие уничтожить первого представителя новой расы, так желавшие оставить все, как есть, поняли, что их мир рухнул раз и навсегда. И они завопили, заплакали, и их крики разорвали тишину наступившей ночи. Дети некоторое время смотрели на них, но потом молча переглянулись между собой, и, взявшись за руки, пошли прочь. Им предстояло немало работы за столь короткий срок. И сначала предстояло сочинить новые колыбельные песенки для малышей… Новорожденный Зверь, подняв уши, наблюдал за ними, потом, махнув хвостом, вышел к детям, и десятки ручек с тонкими пальцами зарылись в его мягкий мех. Вместе они пошли навстречу рассвету, тому самому рассвету, за которым скрывалось новое начало. И новое будущее целой планеты.