nights between us

      Сяо не понимает, что делает здесь.       Ночной ветер достаточно тёплый, а звук потревоженной воздушным потоком густой листвы достаточно шумен, чтобы позволить не нарушать покоя чужого крепкого сна под иссиня-чёрным полотном небосвода, где звёзды, кажется, сияют особенно ярко последнее время. Кора деревьев пока не остыла — хранит в себе энергию солнца, что так жарко палило перед тем, как уйти на покой: даже сквозь ткань адепт ощущает, как греет, и волноваться о чём-то вот здесь, под могучими кронами, совершенно не стоит. В этом тихом местечке, где ночные тени сгустились особенно сильно, не пахнет опасностью: ни одного гулкого отзвука, ни грузного топота монстров, ни запаха зажжённых разбойничьих факелов — совсем ничего.       Сяо не понимает, что делает здесь.       Ему бы уйти до рассвета, как он всегда поступает, вернуться в свою каморку на постоялом дворе и носа не казывать, как он всегда поступает уже на протяжении не одного десятка прожитых лет, чтоб вновь выйти под ночь исполнять возложенный на его плечи долг. Исчезнуть, привычно раствориться во тьме столь неспокойного обычно времени суток, но он всё ещё здесь: не может сделать и шага, только несильно и нервно царапает пальцами всё ту же кору, чутко прислушиваясь к едва слышному шороху ткани перчаток.       Сяо не понимает, что делает здесь.       Но в одном точно уверен: уйти с каждым разом сложнее, а оторвать взгляд от силуэта, что лежит на самой земле, ночь за ночью больнее — просто из-за того, насколько робким и уязвимым в момент своего чуткого сна кажется тот, кто несёт на себе мощь десятков людей. Так о нём говорят, однако Златокрылый Король точно уверен: при всём упорстве, при всей храбрости и самонадеянности, Путешественник всё ещё остаётся собой. Простым человеком — и слабости у него человеческие.       И сон... такой же. Простой, чуткий, необходимый, ослабляющий до невозможного. Но не это причина, по которой адепт не может уйти прямо сейчас... или же вовсе, и как ни хотелось бы себе признаваться, что его к Итэру тянет, он всё ещё страшится сближения, словно дикий зверёк: не знает же, чего ожидать. А вдруг тому неприятно будет узнать, что Сяо не может перестать за ним следовать, за ним наблюдать и — ладно уж — перестать испытывать странное жгучее чувство где-то в груди, когда видит, что Путешественник улыбается кому-то ещё? Кому же такое может понравиться, правда?       Вдруг ему вообще неприятно будет узнать, что Сяо каждую ночь подходит ближе на шаг? На один только шаг раз за разом, и вот сейчас он совсем-совсем близко: стоит, не в силах даже выдохнуть шумнее положенного, у самого ствола Цуйхуа, под которым Путешественник остановился на свой скромный ночлег, и сам не понимает, что с ним происходит. Только чувство в груди снова привычное, то самое, что вынуждает идти за тем тенью: сильное, необъяснимое, рвущееся наружу невыносимой безудержностью, и коснуться хочется... очень.       Пару раз адепт даже думает, что он чертовски голоден: ощущения этих двух потребностей схожи. За всю свою долгую жизнь, что исчисляется не в сотнях, а тысячах лет, он никогда не жаждал касаться кого-то вне еженощной борьбы с силами зла, где неизменно выходил победителем.       Все эти годы он бился и бил, сражался до последнего вздоха и чувствовал совокупность вины и невероятнейшей боли где-то в душе. Это всё было привычным, с этим Сяо умеет справляться, как и с налётом собственной кармы чёрного цвета, однако подобное для него невероятнейше ново, и больше всего на свете прямо сейчас он страшится потерять эти односторонние встречи, где он может наблюдать за спящим молодым человеком без страха быть кем-то увиденным, сторожа покой этого юноши, что стал неожиданно важным.       Сяо не привык к кому-то привязываться. Он всегда был сам по себе, никогда не отступал от того, что зовут личным долгом и расплатой за все прегрешения, которые он совершал на протяжении жизни, привык, что люди для него — это нечто далёкое и совсем-совсем чуждое, хоть и родное по-своему, однако сейчас, прямо сейчас, он не может перестать чувствовать странную связь, которая не обрывается, когда он находится от Итэра на расстоянии.       Лишь потому, что, возможно, в итоге неизменно находит себя опять наблюдающим или же стерегущим чужую жизнь без намёка на то, чтобы быть когда-то раскрытым. Ему ведь от Путешественника не нужно внимание: меньше всего ему бы хотелось, чтобы тот неожиданно почувствовал себя чем-то защитнику Якса обязанным, а, зная этого парня, то он наверняка будет стараться отплатить добром за добро, и тогда уже обязанным себя будет чувствовать сам адепт, потому что даже себе толком не может ответить на ставший привычным вопрос «Зачем я это делаю?».       Может быть, именно доброта юноши по имени Итэр заставляет Сяо держаться подальше.       Будто этого он точно не выдержит, будучи тем, кто не привык испытывать что-то, кроме желания побыть в одиночестве и чтобы не трогали.       А теперь ощущает внезапную робость и разряды на кончиках пальцев — настолько хочет убрать упавшую светлую прядь с чужого лица, но не уверен, будет ли это уместно.       Не уверен, что это не будет тем самым знаком, который призовёт вдуматься и перестать действовать на простых эмоциях — так, будто он человек, а не тот, кто обязан защищать людей от всего зла.       Но если немного...       Если осторожно и едва ощутимо...       Если просто, осторожно присев на колени, коснуться мягких светлых волос, в которые хотелось бы вплести десятки самых прекраснейших бабочек...       Если не думать о том, насколько сильно сердце стучит и как невероятно хочется вдруг прикоснуться губами к губам, то...       ...Итэр открывает глаза, чтоб столкнуться с шумом ветра там, в кронах деревьев, и испытать разочарование.       Опять не успел.       Вновь упустил — и в груди ноет дурацкое сердце, которое тоже тоскует по взглядам в глубину янтарной радужки выразительных глаз и по низковатому, немного будто охрипшему голосу.       — Может быть, ты всё же позовёшь его по имени, а?.. — негромко и совсем неуверенно произносит Паймон, вылетая из-за ближайшего дерева. — Он выглядел грустным. Очень-очень грустным, когда наклонился к тебе!       Путешественник немного неловко садится на твёрдой земле и устремляет взгляд в сторону пролеска — и на мгновение ему мерещится слабая светло-зелёная вспышка с чёрной каймой, но он не может быть точно уверен, что не выдаёт за действительное то, что так страстно жаждет.       У него ведь такое к кому-то тоже... впервые. Совсем, как у Сяо.       — Нет, я не хочу его принуждать к встрече, — отвечает негромко. — Но между нами ещё будет много ночей, и когда-нибудь мы с ним точно обсудим...       — Обсудите что?.. — неуверенно тянет спутница, выглядя слегка озадаченной.       «То, как сильно мы хотим быть рядом друг с другом и этого вовсе не стоит бояться».       — Нет... — отвечает Путешественник слегка неуверенно. — Нет, ничего.       Не нужно ей этого знать.       А между ними действительно ещё будет много ночей, и Итэр своего не упустит.