Аммиачные облака

Бывают люди, без которых перестаёшь чувствовать себя настоящим. Без которых не хватает ощущения горячей кожи под ладонями. Не хватает цвета. Когда Фролова видит его на творческой тусовке, у нее с усилением воли получается отвести взгляд. Разумовский как снег за шиворот в её вечном мае, определенно точно в тонах её палитры и достоин внимания её профессионального взгляда художника. Аня откровенно пялится, пока парень не прекращает разговор со знакомым и не начинает взглядом искать причину странного ощущения. Она ловит каждое движение и мелочь, думая, как бы запечатлела его на холсте, и не замечает, что уже и сама находится под наблюдением. Поймана с поличным, но решает нападать первой, когда Разумовский приближается к ней, лениво облокотившейся о подоконник: — Будешь моим натурщиком? — Я? — Ты. Будешь? Он настолько растерян, что забавно. Аня старается проглотить смех, но он клокочет пузырьками игристого в горле и заставляет уголки губ подрагивать. — Не пьёшь? — она едва достаёт ему до плеча и скучающе поджимает губы, когда тянется к ближайшему столу за бокалом шампанского на тонкой ножке. — Алкоголь не вяжется с таблетками. — Ясно, — понимающе кивает она, растягивая первую букву, и делает быстрый глоток шипучки. Сергей смотрит на неё оценивающим пытливым взглядом, и Аня теряет все мысли, непозволительно долго всматриваясь в синие поволоки напротив. Приходит в себя, только когда они оба оказываются в её студии. За окном льёт почти как при Всемирном, и из открытой форточки веет прохладой и запахом бензина. А она онемевшими пальцами сжимает карандаш. Серёжа недвижимо рассматривает помещение: повсюду столы с муляжами, бесчисленное количество мольбертов, гипсовых фигур. А недавно написанные картины маслом аккуратно сушатся в углу. Фролова прикусывает губу, и та наливается алым, как лопнувшая от спелости вишня — с каждым новым росчерком ей хочется разрисовать его всего. Она пьяна шампанским и слишком большой дозой вдохновения, текущей по венам вместе с привычными уже акварельными прожилками. У Ани в краске пальцы, а потом и его скулы. Они хватаются друг за друга, шарят под парадно-выходной одеждой. Сталкиваются губами и никак не комментируют происходящее. Сережа метит её всю — Аня ещё долго потом рассматривает синяки от засосов и алеющие отпечатки на предплечьях в зеркале, продолжая рисовать в студии, где практически живёт. И вспоминать его, только когда добавляет в картины оранжевого и одиноко зябнет от промозглой питерской погоды. Аня метит Сережу. Не только краской, которую он смывает, поправляя рубашку с алеющими отпечатками губ. Аня выжигает свои отличительные символы на его ребрах. Прочно застревает в горле аммиачным паром вместе с запахом краски и растворителей.  Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Когда Разумовский неожиданно влетает в студию и жмёт её к стене, Аня в чувствах роняет палитру. Пальцы скользят по талии, а губы Разумовского — по её ключичным костям. Он успевает пересчитать выступающие ребра, вызывая мурашки по пояснице. А потом обнимает — просто обнимает, цепляясь как за последнее спасение. И Аня задыхается в этих объятиях, лишенных всякого эротизма, выдыхает Серёже куда-то в шею, раз за разом проводя ладонью по напряжённой спине. Он с сапфировым крошевом во взгляде весь, до краев в ней. По уши в её аммиачных облаках. Прекраснее этого только разводы мостов в белые ночи, думает Аня, расслабленно улыбаясь в пылающий бледными красками рассвет, а ещё — апельсины.